— В чем тогда? — Минако отложила столовые приборы, поймала ладонь Юри и сжала ее. — Я знаю, что ты не можешь и не хочешь возвращаться. Я сама не смогла бы вернуться, даже если Челестино уйдет в отставку. Но это не значит, что надо терять связь. Они очень обрадуются, если ты напишешь им пару строк.
Он подцепил вилкой немного рыбы и занял ей рот, таким образом избегая необходимости отвечать. Что бы Минако ни думала о войне или о ее собственной роли в поражении Японии, к нему это не имело отношения. Минако не знала, что о ней сплетничали дома, уже считая ее предателем из-за странной карьеры и брака — задолго до того, как она начала работать на английскую разведку. Ее политические предпочтения были столь же открытыми, как и все ее выступления на сцене. Но Юри не знал, догадывался ли дома хоть кто-нибудь о глубине его собственного предательства или о том, что он убил соотечественника, чтобы защититься.
Он не мог и никогда не стал бы жалеть о том, что выступал против фашистов. Но вместе с тем именно он передавал шифры «Ангоки» Союзникам, именно он выдавал всю информацию, проходившую через посольство, вне зависимости от того, касалась ли она войны в Европе, Африке или в Тихом океане. И в ответ на это… Американцы заминировали залив Хасецу и сожгли Фукуоку дотла, а в небесах над Хиросимой и Нагасаки они расщепили сам атом. Противостоять Японии было правильным решением, но это не помогало смириться с тем, что натворила оппозиция.
Склонив голову набок, Минако изучала его взглядом, полным излишнего беспокойства.
— Ладно. Я не могу заставить тебя быть нормальным сыном. Но прошу, скажи мне, что ты хотя бы иногда выходишь из дома — и по своей воле, а не тогда, когда мистер Чуланонт вытаскивает тебя за шкирку. И не надо говорить мне, что ты ходишь на работу, это не считается.
— Мне нравится быть в одиночестве, — его тон стал более резким. — Ты же знаешь, что я люблю читать.
Недавно он дочитал «Идиота» (6) и уже в третий раз перечитывал «Записки из подполья» (7); если удастся остаться на нужной волне, то он мог бы даже осилить «Братьев Карамазовых» (8) в этом году. Неужели Минако действительно хотела лишить его права хвастаться, что он добрался до конца «Карамазовых»?
— Ну и дальше что? Выпрыгнул ли из твоих книг хоть один приятный джентльмен?
— Таких намного больше выпрыгивает из моих книг, чем из этих встреч, что ты подстраиваешь.
Это прозвучало резче, чем хотелось бы. Минако откинулась на спинку стула.
— Поверь мне, этого больше не будет. Только представь! Мне позвонил бедный отец Тристана после того, что ты с ним сотворил, что бы это ни было. Думаешь, мне понравилось тратить вечер пятницы на разговор с членом парламента о том, чтобы я прекратила поощрять в его сыне, цитирую, «нехристианские склонности»? Юри, он был таким славным малым в Оксфорде. Мне казалось, раз он вернулся в Англию, ты был бы рад повидаться с ним.
Но в этом и заключалась ключевая проблема: в тридцать Тристан все еще был «славным малым», а Юри — абсолютно нет.
— Все, что я «сотворил», — это забыл зонт в его квартире.
— Ну да, конечно, — Минако опять пристально посмотрела на него, но при этом с какой-то жалостью. — Послушай, Юри, если ты хочешь, чтобы я отцепилась от тебя, я так и сделаю. Можешь не звонить мне. Будем реже встречаться на ланч. Мы не станем заставлять тебя приходить к нам на обед, если окажемся в Лондоне. Но мы оба волнуемся о тебе. Ты выглядишь не очень хорошо. Одно дело — наслаждаться одиночеством, другое — исключить из своей жизни все, что можно, — сказала она и, сделав паузу, достала из сумки маленькую брошюрку и протянула ему. — Но, пожалуйста, сходи хотя бы сюда. Мы оба пойдем, это будет как раз в выходные на Майские праздники, и Челестино активно готовится к этому. Прошу, подумай об этом.
Юри прочитал содержание:
Фабианское общество представляет:
Симфония №7
Дмитрия Шостаковича
Исполняется симфоническим оркестром Брента
19:00, 1 мая
Концертный зал «Blackheath»
После концерта будет проводиться
благотворительный сбор для помощи
беженцам из Европы, находящимся
в Британии.
Он удивленно моргнул. Номер семь — это же Ленинградская симфония. Именно ее он первым делом поискал через пару недель после приезда в Лондон из Женевы, когда его сердце все еще кровоточило от расставания. Но слушать не смог. Это казалось почти предательством — слушать ее без…
— Ладно, — ответил он, складывая рекламку и засовывая ее в карман брюк. — Постараюсь быть там.
***
Виктор таращился на пустой лист бумаги на столе, а тот упрямо таращился на него в ответ.
«Дорогой Юра».
Что тут можно сказать? «Надеюсь, что ты не разбил ни одного самолета с тех пор, как мы в последний раз болтали»? «По-прежнему не могу ничего поведать о своем местоположении, но здесь хотя бы нет нацистов»? Будущий младший лейтенант авиации Юрий Плисецкий теперь уже явно догадывался, что Виктор не заведовал каким-то там предприятием в какой-то там отдаленной части Советского Союза. Виктор почти ничего не мог рассказать, но должен был как-то все это объяснить.
«Дорогой Юра».
