Прогремели ударные, и на лбах скрипачей выступил пот, пока их смычки дергались туда-сюда. И вот духовые звенели финальным победным маршем, но в циклах струнных все равно проскальзывало что-то невыносимо печальное и разрывающее сердце. Город в руинах. Невинность, навсегда канувшая во тьму. Когда оркестр отгремел последние, торжественные ноты симфонии, зал взорвался аплодисментами. Юри исступленно хлопал, а музыка все еще гуляла эхом внутри его костей.
Когда присутствующие начали постепенно расходиться, Минако положила руку ему на плечо. Повернувшись к ней, он увидел, что на лице ее кипел пыл, как будто в ее голове вдруг возникла тысяча идей. Иногда он гадал, скучала ли она по балету со всей его помпезностью, гламуром и славой, и каково это было — сойти со сцены, где тебя обожали тысячи, и стать практически обычным человеком.
— Выпьем? — предложила она. Юри лишь молча кивнул.
В фойе она держала его за руку, пока проталкивалась к бару, и там заказала два джина с тоником. Юри зажег сигарету, как только на стойку подали их напитки, и пододвинул один из них Минако, но она отказалась.
— Где Челестино? — спросил он, для чего пришлось склониться к самому ее уху, чтобы она услышала его сквозь гвалт других людей. Она театрально пожала плечами и развернулась спиной к бару, чтобы осмотреть помещение и поискать глазами мужа. Юри наблюдал, как она вертела обручальное кольцо большим пальцем — эта привычка была у Минако все то время, что он знал ее — и по ее просветлевшему лицу и распрямившейся спине он понял, что она обнаружила мужа.
Как же прекрасно, когда двое людей, которые знакомы целую вечность, которые давно уже притерлись, все еще могут так зажигать глаза друг друга после стольких лет! Чувство, зашевелившееся у Юри внутри, можно было бы назвать завистью, если бы оно не было таким пустым и холодным.
Челестино протиснулся сквозь толпу и крепко обнял жену, целуя ее в щеку. Это несколько выходило за пределы английских приличий, но в этом и заключалась положительная сторона этого маленького ответвления большой и великой семьи Чолмондели. Затем он пожал Юри руку не менее горячо, как будто они встретились после нескольких лет, а не месяцев.
— Юри! Так здорово, что ты пришел, — воскликнул он. — Я тут думал, не хотел бы ты познакомиться с моим новым другом? Он тоже пришел! Очень приятный джентльмен, я уверен, что он тебе понравится, сейчас я его приведу!
Он вновь растворился в толпе, и Юри бросил многозначительный взгляд на Минако, которая лишь пожала плечами.
— Что? — спросила она. — Я говорила, что я не буду пытаться знакомить тебя с мужчинами. Мужа-то я контролировать не могу.
— А вот это неправда.
— Да ладно тебе, Юри!..
— А это моя жена, Минако, и ее племянник! — Челестино опять пробрался к ним, ведя за спиной человека чуть ниже ростом.
У Юри возникло ощущение, что отрезок времени между одним ударом сердца и другим растянулся у него на минуты, часы, потому что это было невозможно, совершенно, абсолютно невозможно!..
За Челестино, с сигаретой в руке, словно притянутый через весь континент музыкой, стоял Виктор.
Он выглядел уставшим, как будто для него прошло больше четырех лет. Бледные волосы стали длиннее и были собраны в небольшой узел у основания шеи, хотя часть все равно падала на лицо, как и всегда. Его одежда была намного более простой, чем те дорогие костюмы, которые он носил в Германии, и ее потертый вид едва-едва дотягивал до приличного. Но его глаза были прежними — все та же синева бесконечного летнего моря, переполняемая до краев стихийными эмоциями.
Они остолбенело смотрели друг на друга.
— Юри, это мистер Виктор Михайлович. Мистер Михайлович, это двоюродный племянник моей жены Юри Кацуки.
Какие-то правила этикета взяли под контроль голос Юри, и он прохрипел:
— Рад встрече с Вами.
Виктор вообще ничего не ответил. Решив, что задача по сватовству была выполнена, Челестино сам отвернулся от них, погружаясь в беседу с Минако и оставляя их окруженными людьми и при этом в совершенном одиночестве.
Вся комната как будто застыла во времени или внезапно опустела. Юри поднес сигарету к губам и втянул дым до самого дна легких, чтобы занять руки, жаждавшие протянуться к Виктору, схватить его, притянуть к себе. Если коснуться его, то можно убедиться, что это не какая-то хитросплетенная галлюцинация, но если не касаться, то можно продолжать смотреть на Виктора вот так… И если его разум подводил его, погружаясь в безумие, то он хотя бы мог наслаждаться этим полетом в бездну.
Виктор облизал подсохшие губы.
— Юри? — спросил он. Звук его голоса прошелся свежим порезом по старой незажившей ране, но боль от него проникла куда глубже самого пореза. Вся реальность, все тепло, все звуки вдруг отключились, а потом вновь заполнили его мир.
