— Как ты… Зачем ты… — Юри склонил голову, вздохнув, и Виктор позволил себе повнимательнее рассмотреть его, так, как не удалось на субботнем концерте из-за шока. Он был одет в очень хорошо подогнанный угольно-серый костюм; галстук с узором из черных, зеленых и золотых полосок нырял под его жилет, а обувь была отполирована до смешного зеркально. Шляпы на нем не было; темные волосы выглядели чуть короче и свободно и эстетично падали на лоб.
Виктору ничего на свете не хотелось сильнее, чем поймать его за подбородок и поцеловать — здесь и сейчас, посреди улицы и у всех на виду. Но он не мог, не должен был поступать так с Юри, хотя желание все равно глодало его.
— Я не сменил работодателя, — сказал Юри едва слышно, все еще уставившись под ноги, — с нашей последней встречи. И если не сменил ты, то… ты должен знать, что мы не можем…
О… Сердце Виктора сорвалось с высоты в пропасть. Разумеется, МИ-6 ни за что не отпустило бы такого агента как Юри, а Виктор тем более не мог заявиться в Москву и сообщить, что собирается стать фермером, выращивающим картошку, и поинтересоваться, где там его военная пенсия. И кровь, покрывающая руки Виктора, — она стояла между ними, и это уже было слишком.
Ответственный шпион немедленно доложил бы начальству о Викторе. Он мог только надеяться, что Юри по-прежнему прислушивался в первую очередь к совести, а не к долгу.
— Я знаю, — кивнул Виктор, пылая ненавистью ко всей ситуации. — Я знаю, что мы не можем… Нельзя повернуть время вспять, — на эти слова из Юри вырвался странный маленький звук, и он крепко сжал руль велосипеда. — Но можно просто, без всяких намерений… встречаться иногда. Чтобы мы видели друг друга и чуть-чуть общались. Не по работе.
Юри все молчал и молчал, и Виктор начал готовиться к неминуемому отказу, который должен был последовать. Он хотя бы смог урвать несколько мгновений, чтобы посмотреть на Юри, посмотреть на то, каким тот теперь стал; несколько мгновений, чтобы оживить воспоминания. Его сердце могло бы разорваться на две части от боли, но Виктор и так провел все эти годы с сердцем, раскромсанным на куски, так что оно наверняка все равно продолжит биться. Но вдруг Юри размотал цепь из-под седла и, пройдя пару шагов, пристегнул велосипед к фонарному столбу. Когда он снова взглянул на Виктора, его напряжение спало.
— Моя квартира находится… — начал он, а потом помотал головой. — Прогуляешься со мной?
Они обменялись лишь парой слов, пока Юри вел их по улицам; обогнув забор вокруг большого здания, они попали на дорожку, идущую вдоль реки. Темза была темной и мутной, и две трубы электростанции дымились с той стороны. Остановившись в тени бука, Юри достал пачку сигарет и зажигалку из кармана пиджака.
— Ты раньше особо не курил, — заметил он, когда Виктор взял одну.
Виктор пожал плечами.
— Это помогает, — ответил он, и Юри окутал его понимающим взглядом — столь милым и родным, что от этого начало жечь в груди. На кромке воды переминался баклан, развернув крылья для просушки и сверкая маленькими капельками, как звездами.
— Рад знать, что ты пережил войну, — сообщил Юри, снова шагая вперед в более медленном темпе. Виктор шел рядом с ним.
— Иногда помогало чудо, — сказал он с беспечной легкостью, которую не испытывал. — Ты сам, надеюсь, в порядке?
Юри затянулся.
— Неплохо.
— Ты выглядишь таким… — единственное английское слово, которое приходило на ум, — это «handsome», «красивый», но оно казалось слишком легкомысленным, как будто бы Виктор флиртовал. — Ты выглядишь хорошо. Видимо, у тебя и правда все устроилось.
— В это сложно поверить, но у меня скучная жизнь, — Юри мельком глянул на него. — И весьма одинокая.
Значит, Юри все-таки не нашел себе никого другого? Не то чтобы это касалось Виктора, конечно.
— Не знаю, есть ли в мире город, в котором нет одиночества. Когда в одном месте слишком много людей, невозможно создать связь ни с одним из них.
— Но здесь мы с тобой одни, — сказал Юри, указав на пустой тротуар, вдоль которого росли деревья, и на безмолвие широкой реки.
— Да, — тихо согласился Виктор. — Да, одни.
Они разделили долгий миг молчания, пока солнце медленно садилось за их спинами, а на далеком мосту грохотал поезд.
— У тебя есть телефон? — спросил Юри после.
— В моем пансионе есть такой, которым я могу воспользоваться, да.
— Мой — Белгравия 1-0-1-6. Я… Ты знаешь, в какое время я прихожу с работы домой. По выходным я тоже обычно дома. Если ты позвонишь, мы могли бы встретиться на чай или ланч как-нибудь. Как ты сказал, чтобы пообщаться, — он оглянулся и окинул взглядом дорогу, по которой они пришли. Закат отразился пламенем в его карих глазах. — Мне очень… очень приятно видеть тебя снова.
____________
1. Шостакович написал это на партитуре Ленинградской симфонии.
2. Дорога жизни — во время Великой Отечественной войны единственная транспортная магистраль через Ладожское озеро. В периоды навигации — по воде, зимой — по льду. Связывала с 12 сентября 1941 по март 1943 года блокадный Ленинград со страной. Автодорога, проложенная по льду, часто называется Ледовой дорогой жизни.
