Она вынимает горбыль и торф из сумки, показывает все это Барту. Смотри, что я нашла, говорит она. Ответа нет. Искрой возрождает она огонь к жизни и смотрит, как он пожирает горбыль и пожирает торф, и лишь когда огонь достигает полной своей яркости, она замечает, что там, где Барт лежал, его нет. Что Барт заставил себя подняться. Она прикидывает, как человеку настолько больному, как Барт, удалось встать на ноги. И тут она понимает. Он унюхал яблоко. Он поднялся его поискать. Вдруг переполох от мысли, что Барт найдет ее последний кусок еды, пока не вспоминает она, что яблоко уже съела. Зовет Барта по имени, но тот не отвечает. Она встает, осматривает все стены, словно сами они способны на эдакий фокус, никак не сообразит, бо много дней он хворает так, что не шевельнуться, а теперь вдруг ему лучше, может, он все это время прятал еду, сил ему хватает, чтобы вставать и ходить. Она идет к двери и выкликает его, но голоса своего не слышит. Тянется к крику погромче, но голос призрачен и ответ самому себе. Продирается сквозь головокружение и только тут обнаруживает два следа в слякоти, два странных следа, словно ковыляло ожившее пугало, следы эти наверняка его, и она идет по ним, а потом останавливается, бо нет у ней сил за ними идти, и как те оттиски ног исчезают, словно собачьи следы на дороге.
Хе! Проснись! Проснись! Проснись, мелкая ты недотыка, глянь!
Всю ночь напролет только треп и болтовня Колли, словил он беспамятство, думает она. Отвертывается от его суматохи к стене, веки смыкаются в сон-пересон, и ей слышно, как она харк-кашляет, харк-кашляет, а затем вновь опускается во тьму. В этом глаза-теперь-закрыты чернота – утеха, всякая мысль оставлена вне, мама – тень, ждущая во сне.
Проснись! Проснись, я сказал!
Докука ей теперь от Колли, Колли нескончаемый гомон, всю ночь пел песни о петушке, что идет в Рим, о кочете, что идет в Рим, а теперь еще какое-то новое дело, она б хотела проснуться, чтобы просто устроить ему взбучку, волосьев ему повыдергивать. Подлая мысль о том, что, может, лучше всего было б, если б он… нет, нельзя такое думать, да и вообще это дальняя мысль, вроде как кричать кому-то от подножья холма, а вот уж и нет никого, и мысль вновь ускользает во тьму.
Проснись же, тупая ты сучка, – дерево принесло ужин.
Она закрывает глаза и представляет Колли с полным ртом коры.
Это Колли придется встать. Это Колли пусть идет к окну поглядеть. Это Колли, вот кто бормочет, так жить нельзя.
Это Колли, вот кто принимается хохотать, словно сам выдает соль чужой шутки. Мелкий ты муденыш, говорит он. Ей кажется, она слышит, как Колли что-то пинает. Где моя кепка? кричит он. Когда я последний раз видал кепку свою? Пойду поймаю этого гада. И похер холодина.
Он показывает в окно на вяз без коры, а на нем очерк вороны. Даже через заляпанное стекло ему видно, что с перьев сошел весь глянец. Это здоровенная летучая псина, вот как есть, громадная и, наверное, старая как не знаю что. Эк ветер подожрал ей мясо, оставил одни жилы да кости, птица эта сплошь один зырк и клюв. Он шепчет в траву, ты первая летучая псина в этих краях, за долгое время. Уже чует жевкость хруст-кости, воображает, как высосет птичьи малые соки. Псина вроде пялится в ответ, кар-тявкает, словно бросает вызов.
Он шепчет Грейс, но та не уступает. Он толкает засов, чтоб тот вышел из паза бесшумно, вот так, двигаться без спешки, раздвигать холодный воздух телом охотника. Эк сверкает мир, словно воздух грезит сам себя, бо зима теперь изошла на талые лужи, они похожи на глаза, какие следят за этой вороной под плещущим крыльями синим небом. Видит он, что черная макушка у птицы взъерошена так же, как одно время было у Грейс. Он взглядом приторачивает птицу к дереву, ворона на нижней ветке, где хребтина последнего снега. Мыслью убивает он ворону и взглядом уже ощущает ее вкус. Бывалая забияка, думает он, летала в древней драке, где птица супротив жизни, а супротив жизни сама жизнь, и у всякой летучей псины бывает удачный день, однако этот будет тебе последним. Хе!
Ворона потряхивает перьями, словно гоня от себя некую праздную мысль, а может, думает он, призывает к себе червяка из прозимленной земли, если остались в ней вообще червяки. Угадай-ка загадку, Джо Воронок, что жрет и сжираемо, не так ли оно всегда?
Птица дергает головой влево, затем трясет и подрагивает крыльями к полету.
Не шевелись, Джо Воронок.
Пальцами высасывает он из слякоти камень и медленно, еще медленнее, выпускается в бросок.
Твою ж так!
Камень летит высокой дугой над деревом, словно ворона защищена неким заклятьем, а может, так оно и есть, думает он, разве ж не сказано, что вяз дом пуки? Ни дерево, ни птица на его крики внимания не обращают, на его обезьянье подражанье вороне, руки-крылья, не замечает ворона и второго камня, что пролетает выше, принимается поклевывать себе ноги, птица полубезумна от голода и холода, судя по ее виду.
Внезапно ворона срывается в небо и описывает исчезающий круг, после чего чернит неспешную дрожкую линию.
Бежит теперь через какое-то поле с песней-шепотом.
