Ворона садится на другой вяз, и он кидает еще один камень, но дерево глотает его в треск ветвей и раззявленный рот, словно прося добавки. Летучая псина, громогласно хохоча свое кар-тяф, срывается в полет. Пинком он пытается уязвить дерево. Следует за полетом птицы пешком, наблюдает, как та садится на столб в поле, руки складывает по-священнически за спиной, словно чтоб разглядеть его получше, этого Колли, существо на шатких ножках, странный рев прет у него изо рта, бескрылая рука в замахе с очередным камнем.
С расстояния в тридцать шагов они оценивают друг дружку на глаз, и Колли кажется, что птичий зрак вовсе не на нем, что его в мире этой птицы на самом-то деле не существует, что он мог бы запросто оказаться холмом или дорогой, думает обо всех птичьих силках, какие доводилось ему сооружать, и прикидывает, как же он так не заметил, что мир всегда был птичьими силками, и как же тебе это не приходило в голову.
Быть может, это свет сновиденья, но птица вроде как подымается, не хлопая крыльями, будто на веревочке. Он смотрит, как она смаргивает в высокую клеть синевы, исчезает в дальнюю даль.
Он бежит, запрокинув лицо в небо. Продирается сквозь колючую живую изгородь, через все-мокрое последнего снега. Думает о яйцах, надеется, что эта летучая псина приведет его к гнезду. Представляет себе, как крепко попадает по вороне камнем – бац! – и как смотрит за ее падением с неба. Эк ворона эта исчезает и появляется в свое удовольствие. Он думает, эта летучая псина явно знает, что за ней идут, а потому, быть может, это и не летучая псина вовсе, а пука, ведет тебя в некое сокровенное место, в пещеру или тайник, где лежат все сокровища мира. Вдруг он спотыкается о какой-то ведьмин корень и плюхается ладонями в слякоть. Встает, продолжает свой каплющий сыростью бег, ты у меня за это получишь, пука-птица. Бежит теперь к белым холмам в отдалении, к козьей тропе, что ведет его в некое селенье, и видать там всего одного-двух сельчан, и ни один не смеется. Смотрит, как полет птицы прочерчивает некий узор или тайнопись, вылепливая каждую букву некоего ответа, вот только б его разобрать.
Конец дня уж в виду, но не эта опять-подевавшаяся ворона. На дорогах этих сейчас ни единой телеги, ни человека, округа меняет очертанья, поля и холмы оголяются до камня, словно вся зелень съедена.
Он говорит себе, что перевалил за усталость в новую силу, бродит, высматривая в небе и на деревьях порханье жизни, хотя вечерний свет разыгрывает свои шутки, бо иногда видишь Джо Воронка там, где нет совсем ничего. Все кричит и кричит на опять-запропастившуюся ворону, не уймется, замечает, что не кричит он, а плачет, говорит себе, что не плачет, а смеется.
Он еще раз найдет эту птицу. Жалеет, что нет у него пращи, бо птица эта некий Голиаф, коли подумать чуток, покажется, будто все наоборот, но небесами владеет как раз ворона, а твои-то пятки пригвождены к этому камню. Он вдруг слышит ее, видит на верхушке одинокого боярышника, кар-тявкает какое-то проклятие. Теперь он знает, что птица эта ждала его, что птица не птица вовсе, а знамение, и как можно метать камни в знамение, когда оно явилось сказать тебе что-то? Хер тебе, Джо Воронок, прозиманье пришло, и брюхо у меня усохло, и это последние мои силы.
Он знает, что бегать по сумеркам опасно. Незримое устремляется схватить тебя, ветви деревьев – точно жадные руки, вцепляются. Вот дуб, очерченный, словно крикливый старый дядька, а под ним славное сиденье. Он садится и смотрит на свои горящие ступни, тени смыкаются вокруг дерева в нечто единое. Ускользая в сон и вновь просыпаясь, чтобы глянуть во тьму, он думает об оборотнях, что птица на такое, может, способна. Быть может, если нацелишь ум, тебе и удастся обернуться кем-нибудь, чего б и нет? Он думает о том, чтобы стать ястребом, круто заходящим в разворот, чтоб пасть на Джо Воронка, сцапать ту птицу когтями, почувствовать рывок холодного воздуха. Одинокое это дело – разговаривать с самим собой, разговаривать с вороной, которая не слушает. В дереве над головой у него вдруг возникает хлоп крыльев, и он знает, что ворона его ждет. Ему надо отлить, и он неспешно встает и подходит к дереву, не сообразит, отчего моча течет ему по ногам, в любом разе темновато, не видно, что ты там делаешь.
