Пальцы ее роются в плесневелой соломе в поисках твердь-овала яйца. Слух обращен к двери. Колли болбочет без умолку. Ты когда-нибудь задумывалась о диве дней? спрашивает.
Цыц, Колли. Кажется, он нас слышит.
Время – хе! – как оно обустроено механически таким безупречным манером, как часов насчитывается двадцать четыре и ни мигом больше, как, стало быть, не двадцать пять часов в дне, скажем, – если только не заморочена у тебя голова, не диво ли, Грейс, что, сколько бы дней ни минуло, часы никогда сверх того даже не растягиваются?
Да заткнись же ты хоть на минутку.
Слышит, как топчется у двери собака. Яйцо она нашла, прикладывает большой палец к дырке-соске.
Вообрази, говорит Колли, можно прожить всю жизнь и ни в каком дне не будет недостачи в часах, это ж голова отвалится, до чего безупречно великие умы продумали все это вплоть до минуты и секунды, с високосным годом и всем прочим, с движеньями небесными, с ходом вокруг солнца, что часы остаются в точности какие есть, даже когда пробуждаешься, всегда какой надо час, вот что я обнаружил, когда в тот раз одолжил у Нили часы, и все равно, если спросишь меня…
Тише ты! Я слышу того пса.
…сон дело хитрое, потому что все сны, они вне времени, верно же, ученые-то, может, время разгадали, да вот только пока не разгадали, какого сорта время творится во снах, да и в воспоминаньях, вообще не слыхать, чтоб народ о таком рассуждал, правда же, – сдается мне, вовсе не один есть сорт времени, думаю, много их, спорить могу…
Колли!
То, что стоит в дверях, – пес достаточно крупный, чтоб схарчить ей голову. Внутренняя темень сарая ее таит, однако выдаст ее запах, она это знает. Пес заходит, она медленно отступает назад, пока не касается стены, ждет жадного гава. Но пес лишь осуждает ее. Вид у него грустнейший, словно способен пес произнести, я вижу тебя во тьме, я знаю, что́ ты затеяла, воровать яйца, но вижу я и то, что складывается у тебя сейчас все не очень-то, да и вообще пахнешь ты как хороший человек.
Она смотрит на пса исподлобья одним глазом и высасывает остатки яйца. Как так, думает она, какой-то пес напоминает тебе человека. Она шагает к нему и ерошит мясистую голову.
Колли говорит, этот пес просто любопытничал, – как думаешь, Грейс, если б солнце двигалось на своем месте назад или вперед, так что менялось бы время, что дни становились бы длиннее или короче, – если б что-то вдруг случилось с солнцем и оно отошло бы дальше, я б рос меньше, я б застрял на этом росте на дольше?
Она забрела глубоко вглубь мира, провела безымянные дни на безымянных дорогах, что поворачивают и петляют, а не кончаются. В небе столько тяжести, думает она, тучи золы, словно небеса выгорели. На западе видит далекие озера, что похожи на толоконные лепешки, если взглянуть определенным манером, виднеется средь них какая-то великая река.
Колли говорит, это, стало быть, река Шеннон.
Она говорит, а тебе-то откуда знать?
Он ей, потому что так оно и есть.
Во сне она видит былую себя. Думает, я выскальзываю из своей жизни, вскальзываю в жизнь кого-то другого. И все же ты должна идти дальше, потому что будет впереди что-то лучшее, а дома не ждет ничего, кроме лиха. Снятся ей Боггз и мама, и тот Ослолицый Бойд в сердитой перепалке. Снится ей Клэктон. Она видит его на дорогие, его краткие промельки, возникновения в лицах других. Спину Клэктона увидала она в очерке незнакомца, сжимавшего и разжимавшего кулаки. Видела оползший рот Клэктона на сморщенном младенческом лице старика. Ночью он преследует ее с бессвязными разговорами, сажает к себе на колени, проводит кровавыми руками ей по волосам.
Колли прикидывает, что мерзавцы те скотокрады вернулись давным-давно в Донегол. Она видит, как идут они дорогами на север и с рук у них капает кровь. Но все равно, говорит она. Идти нам надо на юг. Двигаться дальше, просто на всякий случай.
В каждой канаве она видит тени, что могут выскочить, чтоб убить, во сне пыряет тень-людей своим ножом.
