Колли говорит, если он еще раз так сделает, я ему башку проломлю кулаком.
Барт говорит, кто-то, какой-то выпивоха, наверное, пришел сюда в комнату, пока мы спали. Ничего не взял. Хорошо, что я спал с деньгами.
Ей кажется, что она может вспомнить, как полупроснулась, когда кто-то вошел в комнату, какая-то безмолвная фигура, что встала у двери, словно ожидая позволения войти к ней в сны, дверь вновь закрылась, она двинулась сквозь сон, чтоб глянуть, кто это был, а затем от усталости сделалось ей безразлично. Прикидывает, если б Барт не сказал, вспомнила ли она бы это вообще, сдвигается к краю кровати и сует палец в дырочку, какая могла б быть просовочкой в еловой двери у Грейс дома. Пытается совместить Барта рядом с ней с Бартом из ее сна, другого Барта, что стоял при двух ладных руках, и как повернулся он к волку и сунул руку ему в пасть.
Настоящий Барт повертывается и шепчет, надевай сапоги. Кто ж станет босоножить, если по карману ему ночлег?
Она говорит, а тут ты такой, с разбойничьей рукой своей.
Они оборотни, выходят из лавки на главную торговую улицу. Время после полудня, сладостное от света, и ноги у ней легки в новых сапожках, подобающих даме, и до чего же все приятное, и эк не получается отвести от них глаз, пара сапожек из телячьей кожи, со шнуровкой сбоку, уж до того чу́дная, что Грейс не уверена, как и ходить-то в них, с этим их возносящимся кожаным духом, с гладкостью да объятьем кроя.
Она думает, рыбе не стать птицей, или же стать? Может, и стать.
Колли говорит, может, если бросишь выискивать себя в витринах, перестанешь ходить курицею.
Она думает, надо следить за соглядатаями, да только знает, что никто не смотрит, что Барт не прав был, сперва отказавшись покупать новые одежки, а потом сказав, что мы только внимание к себе привлечем. Теперь вид у него довольный, облачен он в угольно-черную накидку плотной вязки, что так славно скрывает его руку. Кажется, он даже ходит теперь осанистее, но затем обертывается, словно стрекает его какая мысль, и огрызается замечанием насчет того, как она ходит, привлекает к себе внимание, говорит он, и она отвечает, плеща своим новеньким плющово-зеленым плащом.
Смотрит на хорошо одетых дам и хочет, чтобы ее заметили, бо ты тоже теперь женщина, одна из них. Этот плащ ничто в сравненье с моим плащом, мой плащ поновей вашего. Думает, эк они держатся, эти люди. Даже если конец света близок, почти ни одна такая вот Лора-верх-фурора не слишком-то обращает на него внимание. И все же улицы полны лицами, тощими до самой кости, ищут тебя взгляды запавших глаз. Они проходят мимо остановки дилижанса, и на ней толпа попрошаек, ждут пассажиров с ближайшего, чтоб докучать им.
Сама она не может решить, что хуже: быть голодной в глухомани или же голодной в городе. Кому охота жить в городе? думает она. В детстве она представляла чужестранность больших городов, однако теперь видит, что всякий город таков же, как и все прочие. Те же высокие здания, и как расстояние между ними отзывается теми же звуками, всегда тот же мост с теми же лоботрясами и деревенщиной, следят за всем, что движется мимо, глазеют и глазеют на тебя с головы до пят и наизнанку. Улицы рокочут от побирух, мальчишек-поди-принеси и жулья, и вечно кто-то орет на мула или на лошадь, и животные бессловесно пялятся на тебя. Дворянство надушено, немудрено, думает она, что люди опорожняют горшки свои им под нос, и, хоть река и несет освежающий воздух, не сравнить это с воздухом, что спускается с Черной горы, небесно-благоуханным и приверженным своему долгу очищать дом.
Она уставляется в лицо мясистому дядьке, опирающемуся на прилавок с потрохами и куриными головами, и потрясена ценами.
Барт говорит, поедим сегодня там, где мы на постое, а не среди улицы, где на тебе виснуть будут дети.
Она говорит, ах, значит, вот как поступим?
Барт хочет сыграть на биллиарде и уже на полдороге по лестнице вверх, но она стоит у дверей и не желает входить.
Колли говорит, ты глянь на этого недорукого, кто захочет играть против такого в биллиард?
Она разворачивается, Барт возвращается и идет за нею, лицо его наливается яростью, глаза того и гляди выпрут наружу.
Он говорит, да что с тобой такое?
Она не хочет выдавать ему этот свой новый страх подъема по лестницам, что во сне лестница под нею рухнула, а затем и все здание обвалилось на нее, и она в своем сне бодрствовала, пусть и была мертва. Обертывается в свой плащ и держится к Барту спиной, пританцовывает с ноги на ногу, прыгает и кружится, распахивает плащ в эдаком финальном зрелищном жесте.
Взгляд Бартов долог, глаза не мигают.
Затем говорит, ну ты и женщина.
Табака они закупили достаточно, чтоб от дыма заболели легкие. Две ночи в постели – и она чувствует, как кости у ней толстеют от обжорства сном. Пытается не думать о грязи на дамских своих сапожках, поскольку ничто не вечно, даже новая обувь. Они идут по Рыночной площади, и тут Барт хватает ее за запястье и показывает на кого-то. Говорит, я знаю этого малого.
