Она закусывает губу, смотрит, как он царапает плоть, пока не показывается кончик шипа. Ей нравится, как нежен он с ножом. Затем он подносит ладонь ее ко рту и целует ее – нет, присасывается к мякоти, чтоб высосать шип, но лицо у нее все равно пунцовеет.
Колли говорит, надеюсь, он не рассчитывает, что ты пососешь ему в ответ.
Барт сплевывает занозу на землю и все еще держит ее за руку, оба вскидываются и видят, что за ними с порога наблюдает Макнатт. Сплевывает наземь себе между стоп. Говорит, сказал бы сразу, мудень.
Она отдергивает руку, говорит, я занозу в терновнике поймала. Смотри.
Эк Макнатт глядит на Барта, но не глядит на нее. Дергает за те струны, что рождают у него на устах улыбку. Ты, стало быть, на сучок присела, а?
Он на шаг отступил за дверь, и она не видит его глаз. А затем он орет, Есусе-нахер, и ей видно настоящую тьму его рта. Он топочет прочь из лачуги, испускает рев вниз по склону. Они смотрят, как он хватает камень и швыряет его в валун. Не Макнатт он сейчас, а кто-то другой, великий сокрушитель камней, сердитый бог, руки его устремляются, словно вилы, во все стороны буйства. Христе, говорит Колли, да у него черепушку прорвет. Но вот уж он запыхался, перестает, не смотрит на них. Отвертывается и уходит вниз с горы.
Барт открывает рот, чтобы крикнуть, но никаких слов не возникает.
Наконец она говорит, что это на него нашло?
Наблюдает она, как из деревьев и валунов созваны сумерками усопшие души. Выпростанная из утесника душа очерчена как окрик. Или грива какой-то буйной женщины, говорит Колли, волосы той твоей мертвой – хе! – в точности ее видок, уж точно. К плечу ее притрагивается рука, и это не Мэри Брешер, а Барт протягивает ей трубку с тем, что в ней осталось. Она шлет в низину круглый фортик дыма. Думает, до чего славная тишь без Макнатта. Пусть его не возвращается, подумаешь.
Хотела б она сказать Барту, что ее преследует призрак, но как такое объяснишь? Он не поверит ни слову. Скажет, покажи мне того призрака, о котором толкуешь.
Она говорит, ты в призраков веришь?
Он говорит, думаю, некоторые видят призраков, потому что им надо, чтобы призраки существовали. Нам не нравится верить в то, что всему непременно приходит конец. Ну или я так думаю, во всяком случае.
Колли говорит, да нахер, этот призрак людей преследует – хе! – когда я умру, хочу, чтоб душа моя стала куском от машины, здоровенной шестеренкой или заклепкой.
Воздух влажнеет, дерет кожу, липнет ко сну. Барт отыскивается снаружи, он наблюдает рассвет с тем же нахмуренным вниманием, с каким читает газету. Говорит, донимает она, духота эта. Она думает, может, Макнатт вернется, а может, и нет, кому до него дело-то.
Еще один душный день, сырая ночь, и в первом свете дня она просыпается и видит Макнатта, он стоит над ними. Стоит в доспехах из грязи, утыкан колючками, словно человек, проползший по злейшим канавам. В голосе у него спешка. Вставайте давайте, оба два. Пошли.
Глаза у него – кровь, на вид он его же опасная ипостась. И все же, думает она, вроде как вперяется он мимо них в некую далекую мысль.
И вот тут замечает она, что на нем новехонькие сапоги.
Говорит, ты где их добыл?
Он говорит, надо слезать с горы. Случилось оно единой ночью. Оно опять случилось. Случилось.
Они нахально топают по дороге в холмах, будто местные. Мы могли б оказаться кем угодно, думает она, люди скитаются по стране в поисках работы или пропитания, уж точно не ватагой убийц. Вглядывается в новые сапоги Макнатта на ходу, прикидывает, не ужались ли ноги у него, чтобы в те сапоги влезть. И вот тут поджидает их этот запах. Ей хотелось бы думать, что это запах какого-нибудь дохлого зверя в канаве или запах сточной воды. Но тут видят они этот запах, обретший зримость. Оно должно быть зелено. Должно быть сочно и высоко. Но то, что должно быть, более не таково. На каждом поле и грядке стебли корнеплодов осклизли от гнили, урожай – тощие стариковские ноги, усыхающие в последние мгновенья свои. То же, что она видела в прошлом году.
Смотрит, как люди заполошно втыкают лопаты, ни слова не говоря друг другу, а рядом с узким наделом белобородый человек щиплет себя за лицо, словно пытаясь пробудить глаза свои. Человек помоложе стоит с лопатой и рыдает в кулак. Она видит молодую увечную женщину, усаженную в тачку, женщина смотрит на горсть черных клубней. Вглядывается в каждое лицо, на какое ни глянет, вопросительны взгляды их, жадные до знаков, что все это неправда, что этого не происходит, потому что иногда просыпаешься, и оказывается, что все еще спишь, и засыпаешь обратно, а просыпаешься позже как следует, и все опять хорошо.
Лицо у Барта бело. Он говорит, мне надо сесть.
Она смотрит в небо и смотрит в землю, видит, что будущим-обещанное вовсе не обещано, что шагали они в этом мире сновидцами. Ум у нее удерживает и то, чего нету, и то, что есть, одному полагалось быть другим, а теперь есть вот это другое, начинает видеть она: то, что плывет над этими полями, возникло легко, словно ветер, наплыло на все и сквозь все, – этот ветер смерти, навстречу им явленный.
