Макнатт говорит, расскажу-ка я вам про одного малого, моего давнего знакомца, по прозванью Сольщик. Ух парняга был, это точно. Останавливался, бывало, у Бракена. С головой непорядок у него был полный. Вечно на правый локоть опирался, а рукой крутил выпивку свою и вопросительно на все смотрел. Славился тем, что рассказывал любому, кто готов был слушать, что собирается в Америку. И в итоге уехал. С великими фанфарами. Устроили ему проводы и все такое. Кладет он мешок грязных клубней в весельную лодочку и как-то раз утром отплывает в одиночку. Мать связала ему для гребли пару беспалых перчаток. Отгребает он, значит, от причала и гребет и гребет три дня, пока не одолевает его усталость. А штука-то в том, что он не урожден на западе. Не морской человек совсем. И силы у него помаленьку истощаются. Он обнаруживает, что отмыть клубни в морской воде и натереть до блеска он может, а вот съесть – нет, потому что от них сырых случаются колики. Ну, все равно ест он их, и вскоре брюхо у него вразнос. Тут он свертывается калачиком на дне лодки и дрейфует. На него льет дождь. Ветер мотает его туда-сюда. Солнце жжет его докрасна и целиком, до кончиков пальцев. От холода синеет он с головы до пят. И тут ловит себя на том, что смотрит как-то раз ночью, вот как сейчас, в небо, скользя по волнам, видит те же звезды, что и всегда, и думает себе, что это последняя ночь, когда он вообще их увидит. Молится Богу и благодарит за то, что дадена ему была такая годная жизнь, пусть и была она в основном трудная. Лежит он так, глядя в небо, ждет долгой смерти. И тут приходит рассвет во всей своей красе, и что же видит Сольщик, как не берег вдали, чисто чудо. Везенью своему не верит. Принимается грести как полоумный, бо понимает, что дотащило его до самой Америки, и все это на трех сырых картошках и желудочных коликах. Гребет изо всех сил бесячих и целой галеры темных его прислужников, что ревут на всех горящих рабов в преисподней. Выбирается на сушу, втаскивает лодку на песочек, вскидывает мешок клубней на плечо и отправляется искать удачи. Подходит к первому же человеку, какого видит, какому-то старику, тот смотрит на это дикое морское чудище перед собою, солнцем обожженное и посиневшее. Сольщик говорит, меня звать Сольщик, и я только что пригреб сюда аж из самой Ирландии. Старик оглядывает его с головы до пят с уверенным прищуром и говорит, арра[54], а не пойти ль тебе нахер.
Торят они шумный свой путь сквозь кукурузу. Колли говорит, богатые садят кукурузу, пока дураки садят картошку. А ну цыц, говорит она. Сама цыц, говорит он. На краю поля открывается изящный перелаз, словно человек, вскинувший предупреждающие руки. Вскоре они видят плотную темень усадьбы. Она широка и двухэтажна, с надворными постройками и домиками батраков на задах. Между ними и двором слишком уж долгое поле и посадка деревьев по правую руку. В былые времена, шепчет Барт, разводишь огонь перед дверью и смотришь, как все в окна лезут. Такое «Белые ребята» устраивали. Но им от этого была потеха.
Простое будет дело, думает она. Надвинемся, как тьма, невесомые, как тени. Уверенно пройдемся по дому. Она представляет себя в гостиной, как потрошит ножом кресло, разметывает по комнате конский волос. Вот люди спят на пухлых подушках. Она заберет весь их чай и весь сахар и два фунта чего угодно из того, что у вас там есть, жирный сэр.
Колли говорит, пусть крысы напьются кошкина молока. Это ж война теперь, верно?
Она смотрит, как Барт мажет себе лицо глиной, втирает грязь в волосы, пока не становится ей незнакомым.
Шепчет, которая дверь?
Макнатт показывает.
Так которая.
Вон та.
Я не вижу.
Макнатт сплевывает. Тупицы ублюдочные. Я, что ли, не бывал тут уже?
Сует руку в карман и извлекает ключ. Пошли отобедаем с ними.
Макнатт подойдет к дому первым и проверит, нет ли сторожей. Он темная птица, что перепархивает вдоль живой изгороди, а затем наискось бросается в открытое поле, ко двору. Она вновь дивится уму Макнатта, как оживляется он в переполохе, как все в его жизни окантовано смехом. Пытается следить за его движеньями, вот-вот удается различить его, и тут, словно ночь проглотила его, нету. Они ждут и наблюдают за неподвижностью ночи. Эк ночь изливает битые свои оттенки, траву в синь, печной дым в выкидышный багровый.
Колли говорит, что-то не так, я уверен.
Барт шепчет, пошевеливайся, нахер, Макнатт.
Теперь уж ждут они слишком долго, а Макнатта все нет.
Тут Барт говорит, давай, идем.
Они крадутся по краю поля, глаза нараспашку во тьму. Все ближе к середке поля, все ближе ко двору, все ближе к… и только сейчас слышат они это, странный звук, словно животный, да только нет. Барт тянется к ее руке, берется за нее, сжимает. Голос у него странно плоский. Стой.
