Вера пила прокисшее вино и думала, что вот сейчас она обязательно сделает какую-нибудь ошибку и все кончится, так и не успев начаться. Она пыталась представить на своем месте Галку или спекулянтку Ритку. И та и другая казались ей в этой роли намного привлекательнее, чем она сама. Уж они бы не сидели, как истуканы, тараща глаза на гостя. Они бы обстряпали это дельце – будьте любезны. Ритка вон как мужиков заманивает. Бедрами качнет, глазом поведет – и хоп, он уже на крючке болтается, еще сам того не ведая. О себе самой, как о женщине, Вера была очень невысокого мнения. Вернее, у нее на этот счет вообще никакого мнения не имелось. Как будто нравиться мужчинам вовсе не входило в ее функции. Когда-то давно, еще в школе, когда жизнь наносила на девичий образ первые штрихи женственности, Вера подолгу рассматривала себя в зеркале, не зная, куда определить свое простоватое, с белыми бровями и яркими веснушками лицо – в разряд симпатичных или, скорее, невзрачных? Никакой горечи она при этом не испытывала. Быть красавицей казалось ей делом утомительным. Это же так обязывает, все время ходишь, как на параде!
– Ничего, дочка, не горюй, – подбадривала мать, глядя на застывшую перед зеркалом Веру. – На каждый горшок своя крышка.
Вера и не думала горевать. Она знала, что ходит где-то по свету человек, которого она сможет сделать счастливым. И это ощущение, что она – Вера – заряжена какой-то необыкновенной женственной силой, способной завлечь в семейное счастье диковатую мужскую любовь, придавало ей уверенности в себе и позволяло без страха смотреть в перспективу.
Когда на горизонте появился Коля, Вера взялась за дело обстоятельно, как человек, понимающий свое превосходство – все-таки москвичка, с жилплощадью и со спелой аппетитной фигурой крестьянки, что Коле казалось особенно привлекательным. Он шел в сети с беззаботностью человека, которому нечего терять. Были и танцы на танцплощадке, и сорванная в сквере сирень, и соловьи на восходе солнца. Когда Вера замирала в его объятиях, не двигаясь, ей казалось, что они всегда были вместе и просто раньше не видели, а только чувствовали друг друга, потому что время еще не пришло. Не доросли. Было ощущение начала жизни и было ощущение счастья – легкое и неуловимое, как шорох платья. Но ощущение это промелькнуло по Вериной жизни и исчезло, не оставив никакого следа. Нет, вернее, след остался в виде пятерых детей, но радости от этого Вера не испытывала никакой. Наоборот, было такое чувство, как будто кто-то тянет и тянет из нее жизнь, как нитку из катушки. И она все время куда-то бежит, бежит, бежит и все опаздывает, опаздывает. И нету времени, чтобы остановиться и понять, что бежит-то она по своей собственной судьбе и что кроме детей существует еще она – Вера, женщина, и есть у нее две руки, две ноги, фигура и голова, в которой уже давно нет ни мыслей, ни воспоминаний о себе самой, а лишь бесконечная череда обязанностей, и нет и не будет им конца. Вера бежала бы так и дальше, привычно вписываясь в крутые виражи, пока где-нибудь, на одном из витков, не сошла бы с дистанции – тихо и ни для кого не заметно, но тут в дело вмешалась Галка. Она въехала в соседнюю коммуналку и, еще не успев расставить в новом жилище вещи, уже сидела у Веры на кухне и поучала ее жизни.
– Ты чего, мать, – говорила она, выкатывая на Веру голубые полушария глаз, – разве так можно! Ты посмотри, на кого ты похожа! Нет, ты глянь, глянь. У тебя зеркало-то вообще есть?
Сама Галка была женщина одинокая, но ухоженная, всегда комильфо. Завивочка, каблучки.
– Надо быть всегда в состоянии боевой готовности, – говорила она. – Мало ли где подвернется счастье.
И она всю жизнь шла по пятам этого самого счастья, улыбаясь накрашенными губами и хлопая отяжелевшими под слоем туши ресницами. А счастье как будто играло с ней в прятки. Мелькнет где-то за поворотом, потом высунет язык и исчезнет. Но Галка не отчаивалась. Она была натурой жизнерадостной и верила, непонятно откуда берущейся верой, что именно она знает, как надо устраивать жизнь. И правда, если бы не Галка, Вера не сидела бы сейчас на кухне с Берндтом, а пила бы эту кислятину в полном одиночестве.
Вера поморщилась и отставила стакан. Молчание становилось невыносимым.
