В сарае царили разгром и запустение. Любопытно, на что именно этот фрукт потратит деньги? Ведь не на самогонку же, он сам ее гонит - в темноте Челобитных приметил аппарат. Впрочем, это его не касается.
В сарае пробыли недолго, Ступа зарулил туда за веслами.
- Помочь?
- Отдыхай, ученый. - Ступа легко, словно перышки, уложил весла на плечо.
Пантелеймон пожал плечами - как угодно.
- Что ж ты - обратно ночью поплывешь?
- Лучше ночью по речке, чем в Крошкино на сеновале.
Больше протодьякон его ни о чем не спрашивал, видя, что Ступа предпочитает туманно намекать на разного рода жуткие последствия, при этом ни слова не говоря о причинах. Ладно, он сам разберется - на то и послан.
Беседа себя исчерпала. В молчании они двинулись назад по главной улице - тем же путем, каким протодьякон недавно пришел к проводнику. Ничто не изменилось, Бирюзово казалось вымершим или покинутым. Челобитных старательно раздувал ноздри, пытаясь что-нибудь обнаружить в местной атмосфере, какую-нибудь необычную примесь.
Называясь ученым, он не так уж грешил против истины. Да, он хранитель веры, ликвидатор, но, прежде чем думать о потустороннем, необходимо полностью исключить явления вполне материальные. Загвоздка в том, что он до сих пор не знает самой сути этих явлений. Ему приходится довольствоваться одним лишь сообщением Виссариона о подозрительном Павле Ликторе, который якобы вервольф.
Пусть так, пусть даже вервольф - один-единственный оборотень, в существование которого верилось не без труда, все равно не смог бы навести ужас на целую область. Здесь явно кроется что-то еще. …Вскоре они покинули деревню, свернули направо, где начинался подлесок. Вокруг Пантелеймона вновь закружила туча насекомых, почувствовав свежатину, - непривычного к укусам, изнеженного горожанина. Он шествовал в облаке и невольно завидовал проспиртованному Ступе, которого эти твари почти не беспокоили.
В конце концов, протодьякон, не выдержав, остановился, распустил узел на рюкзаке и извлек накомарник. Ступа, обнаруживший, что шагает один, тоже замедлил ход, оглянулся и снисходительно хмыкнул.
- Уже?
- Что - уже? - мрачно осведомился Пантелеймон.
- Уже прячешься, - с нездоровым удовольствием констатировал проводник. - А хотел до Зуевки переть лесом; да здесь же по сравнению с теми местами - ерунда, курорт.
Вот там тебе туго придется, и накомарник не спасет. Знаешь, какие комарики там летают? Вертолеты, иначе не назовешь!
- Умеешь ты настроение поднять, - сказал протодьякон. Впрочем, что бы ни говорил Ступа, а в накомарнике идти легче. - Далеко еще до твоей речки?
- Да вот же она, - Ступа указал узловатым пальцем в сырой и сумрачный ельник.
Пантелеймон, ничего не увидев, уточнять не стал. Они вошли в ельник, который внезапно кончился обрывом. Протодьякон заглянул вниз и увидел сверкающую, бегущую ленту реки. У берега мерно покачивалось старое корыто, которое назвать лодкой можно было с большими оговорками.
- Тут шею сломишь!
- А ты не ломай…
И тут Ступа в очередной раз удивил Пантелеймона. Запойный пьяница спустился к воде так ловко, что протодьякону пришлось призвать на помощь всю свою профессиональную сноровку, чтобы повторить этот подвиг.
Вышло, впрочем, не хуже, чем у того, и проводник впервые посмотрел на Пантелеймона с толикой уважительного одобрения.
- Ты - не ученый, - покачал он головой.
- Меньше болтай, - велел ему Челобитных и, не спрашиваясь, полез в лодку.
- Мне без разницы. Я ведь и таких, как ты, возил - вот я о чем толкую. Сгинули они как миленькие. Что ученый, что кто-то еще, непонятный, - конец всяко один…
Хоровод Свое прозвище Ляпа-Растяпа получил заслуженно: руки у него росли не оттуда, откуда положено, и не везло ему постоянно, и весь он был темный-нескладный. Но все же мужик, а мужиков в Зуевке было не особенно много, все больше старухи, которые со дня на день ожидали конца света, ибо знамений уже стало не перечесть.
И все считали, что бабе его, Андронихе, крупно повезло - сам Ляпа тоже так думал и усердно занимался единственным, что давалось ему без труда: детопроизводством.
Андрониха, правда, придерживалась несколько иного мнения, но помалкивала и не роптала на судьбу.
Ее супруг, хотя и хозяйственный от природы, не был способен ни к какому ремеслу.
Он еще мог кое-как наколоть дров, но вот, например, починить коптившую печку уже был не в состоянии. Жили они натуральным хозяйством, огородничеством - что вырастет, то и ели. Держали мелкую живность, да только ее истребили какие-то ночные дьяволы, к набегам которых здесь давно привыкли, - спасибо, что не тронули детей.
