Из тайника, сооруженного в стенке, Ликтор достал наглухо закупоренный пузырек с прозрачной жидкостью, шприц, жгут, спиртовую салфетку. В пузырьке еще было много, основной тайник можно было не трогать. Закатал рукав, перехватил жгутом плечо, поработал кулаком.
Почти не глядя, он привычным движением продвинул иголку в вену и ввел пять кубиков раствора. Постоял с закрытыми глазами, прислушиваясь к ощущениям. Открыл глаза. Все вокруг представилось ему в красноватых тонах.
Как обычно. Теперь можно было - даже нужно - как можно скорее покинуть село.
Проводник Пантелеймон не смог удержаться от вздоха облегчения, когда вертолет благополучно приземлился на лугу, в километре от хутора, который на карте был обозначен как деревня Бирюзово.
На всякий случай он уточнил у пилота название, и тот ответил, что так оно и есть.
Сколько же по стране этих «бирюзовок» и «зуевок»?
Иногда протодьякону казалось, что в незапамятные времена всего сотня-другая энтузиастов отправилась гулять по Руси и крестить населенные пункты, беззаботно и незатейливо нарекая их собственными именами.
- Там всего одна улица, - сказал вертолетчик. - Она и главная, и второстепенная.
Пятая изба слева, в ней живет некто Ступников, он же просто Ступа.
Ступа и есть ваш проводник. Как-нибудь договоритесь.
- Он точно не в курсе?
Пилот пожал плечами:
- Во всяком случае, я с ним на запретные темы не беседовал. Не должен быть в курсе. Здешний люд вообще не отличается любопытством, потому что так спокойнее.
Слишком много происходит непонятного - пусть не здесь, подальше. Ступе важнее, чтобы вы с ним душевно расплатились.
- Душевно - это как понимать?
- Так и понимайте. Поторгуйтесь для порядка, но не обижайте. Уступите.
- У меня фонды так себе…
- Ничего, вполне достаточно. Я уверен. Здесь не столица, цены разумные. Да и кто знает…
Пилот резко замолчал.
- Ну, продолжайте, - предложил ему Челобитных. - Что вы хотели сказать? Что деньги мне больше могут и не понадобиться?
Тот вытряхнул из пачки сигарету, закурил. Поразмыслил, прежде чем ответить.
- Думаете, вы первый уфолог, рвущийся в Зуевку?
Протодьякон поморщился, отгоняя от себя клубы дыма. Он терпеть не мог табака, да и пил редко.
- Думаю, что нет.
Слово «уфолог» пилот произнес необычно, словно заключал его в кавычки.
Челобитных пристально посмотрел на него, безответного:
- Или… вы хотите сказать, что остальные уфологи были такими же уфологами, как я?
Пилот закатил глаза:
- Я этого не говорил.
- Но подразумевали? Вы же знаете, кто я; выходит, я - не первый? Здесь были до меня и другие ликвидаторы?
- Я не знал, что вы ликвидатор, - отозвался тот. - И не хочу знать, вы совершенно напрасно передо мной раскрываетесь. Я знал только, что вы из Службы.
Что ж - признание очевидного мне вряд ли чем-то грозит: да, вы не первый. Ваши люди наведывались сюда неоднократно.
Эта новость неприятно удивила протодьякона. Почему в Инквизиции ему не сказали об этом ни слова?
- И что с ними стало? - не удержался Пантелеймон.
На сей раз воздушный извозчик ответил охотно и быстро:
- А кто же их знает? Растворились, будто и не было их никогда.
Казалось, что этот прискорбный факт его чем-то радует. Или, вернее, не сам факт растворения, а другой - уверенность в том, что Пантелеймона поджидают и другие открытия и факты, о которых его даже не потрудились уведомить начальники-командиры.
Вероятно, пилот давно уже точил зуб на руководство - не то не доплатили ему, не то отказались повысить. В самом деле - почему он торчит в такой дыре?
Протодьякон ощутил внезапную неприязнь к этому язвительному субъекту.
- Мне пора, - сухо сказал он. - Хорошей погоды и мягкой посадки.
Пилот хохотнул:
- Благословите тогда на прощание, батюшка…
Челобитных мотнул головой:
- Статус не позволяет. Не батюшка я…
Он нацепил рюкзак и, не оглядываясь, зашагал через луг. Он слышал, как взревел двигатель, и придержал шляпу, которую едва не сорвало порывами ветра, но так и не обернулся.
Трава была высока, солнце изрядно припекало. Вокруг протодьякона вились тучи насекомых - большей частью ему незнакомых, но, несомненно, лютых и голодных. Он отмахивался, не желая до поры надевать накомарник. Если он спасует здесь, на лугу, то каково ему будет в лесу, во власти таежного гнуса?
Почему-то именно гнус возбуждал в нем наибольшую озабоченность, словно и не существовало в природе никаких аномалий и тайн, могущих оказаться куда страшнее.
Перспектива обманчива; Пантелеймону мерещилось, что до Бирюзова рукой подать, однако он шел и шел, а деревня как будто и не приближалась. Впору было заподозрить, что колдовство уже началось, и луг проклят, а до людей не дойти никогда. И пес паршивый, вертолетчик об этом, разумеется, знал, потому и радовался. Ослепло начальство, что ли? Гребут в помощники неизвестно кого, всякую сволочь…
Под самозабвенный стрекот цикад он ускорил шаг. И деревня вдруг выросла перед ним, словно раскаиваясь в длительной удаленности. Словно она раздумывала, подпускать к себе чужака или сохранять благоразумную дистанцию, и наконец решила, что от нее не убудет.
