Когда царица упокоилась в гробнице, роскошь которой трудно себе даже вообразить (причиной тому была неспокойная совесть отравившего ее царя), голубой кристалл положили с ней, и так царица и камень покоились в темной затхлой гробнице, всеми забытые, тысячу лет, пока расхитители гробниц не проломили стены гробницы и не украли синий камень, который вновь явился на свет Божий. И на протяжении многих лет обломок метеорита, эта небесная слеза, переходил из рук в руки: его покупали, продавали, похищали, из-за него дрались и его выигрывали в кости, пока, наконец, он не оказался в Александрии, у важного римского чиновника, который купил оправленный в красивое золотое ожерелье камень для своей жены.
Он хотел наказать ее этим подарком.
Госпожа Амелия отчаянно молилась: «Пожалуйста, пусть ребенок родится здоровым».
В домашнем храме было несколько римских божеств, и госпожа Амелия всегда молилась наиболее могущественным богам пантеона. Но в данной ситуации требовалось особое покровительство богини, к которой обычно обращаются, поэтому госпожа Амелия выбрала богиню, которую в народе называли Святой Девой (потому что она зачала ребенка, не познав мужчины) и пережившую смерть сына, которого повесили на дереве, после чего он спустился в преисподнюю, а потом воскрес. Поэтому к ней, сострадательной Матери, к Царице Небесной, и обратила госпожа Амелия свои мольбы: «Пожалуйста, пусть ребенок родится здоровым и без изъянов. Пусть муж моей дочери проявит к нему расположение и примет его в семью».
Произносимые шепотом слова таяли в утренней тишине. Они растворялись, потому что произносились прохладно, без веры. Молитва была притворством — повинностью, исполняемой перед куском мрамора. Набожность госпожи Амелии была не более чем необходимой формальностью — как образцовая римская матрона, она всегда поступала правильно, всегда соблюдала приличия. Но вере не было места в ее душе. Как женщина может верить в силу богини, если мужчины имеют право распоряжаться их детьми?
Окончив молитву, она перекрестилась, дотронувшись до плеч, лба и груди, потому что когда-то она поклонялась Гермесу, древнему богу-спасителю, известному как слово во плоти. Привычка осенять себя крестом была выработана годами. Госпожа Амелия больше не верила в его силу. Она еще помнила то время, когда молитвы приносили ей утешение, когда боги приносили утешение. А теперь богов нет, и нет утешения в этом мире.
Внезапно дом огласился криками, эхом отразившимися от стен, колонн и скульптур. У ее дочери уже вторые сутки продолжались схватки, и повитухи уже начали терять надежду.
Госпожа Амелия, отвернувшись от Святой Девы Юноны, матери бога-спасителя Марса, вышла в затененную колоннаду, окружавшую внутренний сад виллы, где в этот теплый весенний день красиво бил фонтан. Госпожа Амелия не стала посещать усыпальницу предков. Уже несколько лет как она перестала им молиться. Если нет богов, значит, нет и загробной жизни, а если нет загробной жизни, значит, нет и предков.
Она незаметно проскользнула мимо атриума, где сидели молодые люди, играли в кости и смеялись, не обращая никакого внимания на раздирающие утреннюю тишину вопли. Это были три сына и два зятя Амелии, близкие друзья юноши, чей ребенок сейчас отчаянно пытался прорваться на этот свет. Пройдя мимо открытых дверей, она увидела мужа своей дочери, который, развалившись в небрежной позе, потягивал вино и кидал кости с таким видом, как будто ему и горя мало.
«Да так оно и есть», — в ней зашевелился гнев. Ведь рождение детей — целиком женская печаль.
Мысль, подобная черному коршуну, омрачила сердце Амелии: «Мы, женщины, носим детей во чреве, питаем их своим дыханием и кровью, и почти десять месяцев мать и ребенок живут как одно целое. А потом приходят муки родов, мы разрываем свою плоть и истекаем кровью, чтобы вытолкнуть в этот мир новую жизнь. По крайней мере, тебе, молодой отец, не приходится мучиться и истекать кровью. Ты только получил удовольствие, а потом девять месяцев пил вино и бросал кости, решая судьбу новорожденного».
Амелию мучил гнев. Не по отношению к своему зятю, а по отношению ко всем мужчинам вообще, которые распоряжаются чужой жизнью с такой же беспечностью, с какой бросают кости. Она не всегда так рассуждала. Когда-то Амелия, жена могущественного и родовитого Корнелия Гая Вителлия, верила в богов и считала, что в жизни все идет так, как надо, и что мужчины поступают так, как надо. Но настал черный день, и радость и вера покинули ее навсегда.
Тот день мало чем отличался от сегодняшнего.
