Татаринов, моряк до мозга костей, никогда не отличался талантами наездника. А эти аравийские бестии, казалось, чувствовали его неуверенность и всячески ею пользовались. У них был излюбленный прием: завидев низко нависающий сук или густые ветви, верблюд старался пройти под ними так, чтобы содрать седока со спины. Или вдруг это исчадие аравийских джиннов ложилось на землю и начинало кататься, пытаясь раздавить незадачливого всадника. Лейтенанту не раз приходилось проявлять чудеса ловкости, чтобы удержаться в седле, или же, напротив, вовремя из него выпрыгнуть…
Особенно трудно было отделить своего верблюда от каравана для разведки пути. Эти животные обладали невероятно сильным стадным инстинктом. Одиночество воспринималось ими как смертельная угроза, и они пускались на любые хитрости — от ослиного упрямства до откровенного обмана, — лишь бы вернуться к своим сородичам Увести несколько верблюдов было несложно, но заставить одного отделиться от стада — задача, сравнимая с победой в сражении.
К довершению всеобщего счастья, управлять ими с помощью обычных поводьев оказалось почти невозможно. Мощная шея и вечная жвачка во рту делали применение удил бессмысленным. Погонщики-парсы, поначалу пытавшиеся что-то объяснить жестами, в конце концов, махнули рукой и самовольно изготовили для верблюдов традиционную упряжь — носовой повод. В одну из ноздрей животного продевался деревянный или костяной колышек, к которому привязывалась крепкая веревка. Дергая за нее, погонщик причинял верблюду боль, заставляя повиноваться. Жестоко, но, как оказалось, эффективно. После заживления раны носовой повод доставлял верблюду не больше неудобств, чем удила лошади.
Кормежка тоже стала проблемой. Местные колючки верблюдам не понравились, а попытки полакомиться сочными на вид кактусами закончились плачевно — иглы застревали в губах и языке, вызывая воспаление. Приходилось заготавливать сено, буквально выдирая руками из сухой земли жалкие пучки травы. Все это страшно замедляло движение.
Но самым тяжелым испытанием стало недавнее наводнение. Как это часто бывает в пустыне, после долгих недель засухи внезапно разразился ливень невиданной силы. Ночью вода хлынула с холмов мутными, бурлящими потоками, превращая равнину в грязное месиво. Верблюды начали поскальзываться на размокшей глине, падать, рискуя переломать ноги. Их широкие, плоские копыта оказались совершенно не приспособлены для передвижения по грязи. С огромным трудом экспедиции удалось выбраться на пологий холм, пробираясь по колено в воде. К утру верблюды, напуганные стихией, исчезли. Лишь через несколько дней поисков Петру Симону Палласу, обладавшему чутьем ищейки, удалось отыскать их следы. Животные забились на вершину другого холма, лишившись остатков разума и дрожа от страха. Пришлось потратить еще день, чтобы собрать их и успокоить.
— Как думаете, Пётр Семенович, далеко ли еще? — не выдержав, спросил Татаринов у Палласа, когда караван снова медленно двинулся вперед по подсыхающей земле.
Немецкий академик на мгновение придержал своего дромадера, близоруко моргая из-под очков с толстыми круглыми стеклами. Его лицо, обычно бесстрастное, выражало теперь сосредоточенность ученого, неизменно вызывавшую в экспансивном Татаринове приступы тихого бешенства.
— Секстант показывает, что мы находимся в искомом квадрате, Николай Андреевич! По моим расчетам, цель близка. А вот найдем ли мы то, что ищем, и когда именно — одному Богу известно! Не теряйте терпения, господин лейтенант! Великие открытия требуют великого терпения.
Татаринов мрачно уставился вперед, на однообразный пейзаж из камней и колючек. Неужели придется торчать в этой проклятой пустыне еще несколько недель? Или месяцев? Мысли о тепле и комфорте губернаторского дома в Форт-Румянцев или даже о влажной жаре Сингапура казались теперь несбыточной мечтой. Боже, помоги грешным рабам твоим отыскать-таки это злосчастное озеро!
И вдруг… Впереди, там, где земля чуть понижалась, блеснула на солнце тонкая голубая полоска.
— Посмотрите-ка, Пётр Семенович! — в волнении воскликнул Татаринов, указывая вперед. — Это вода… или снова мираж?
Паллас привстал в стременах, напряженно вглядываясь вдаль сквозь свои очки. Несколько долгих мгновений он молчал, потом в его голосе зазвучали торжествующие нотки:
— Навряд ли мираж, Николай Андреевич! Слишком холодно сейчас для этих оптических обманов природы! И если там действительно озеро, то оно, скорее всего, соленое. Видите? По берегам ни единого зеленого пятнышка!
— Эй вы! Живее! Шевелись! — крикнул Татаринов погонщикам и солдатам, обернувшись в седле.
Увы, его призыв мало повлиял на темп движения каравана. Верблюды продолжали брести своим размеренным, неспешным шагом, который, верно, сам Аллах отмерил им при сотворении мира. Татаринов буквально изнывал от нетерпения, мысленно проклиная и Муловского, навязавшего ему этих горбатых упрямцев вместо резвых лошадей, и собственную судьбу, забросившую его на край света в поисках какой-то «соды».
