Барон Штейн, смерив Краузе презрительным взглядом, в сопровождении Блюхера и нескольких офицеров проследовал на балкон. Внизу уже выстроились два батальона 10-го полка, и собралась настоящая толпа зевак.
Извлекая из-за обшлага подготовленную заранее декларацию, обер-президент Северо-Германского союза окинул взглядом запруженную народом площадь и, перекрикивая порывы ветра, выкрикнул:
— Дамы и господа! Идя навстречу чаяниям народа Германии, сегодня, 12 апреля 1801 года, сим объявляю об учреждении Северо-Германской империи, во главе с императором Александром Романовым-Гольштейн-Готторп! Завтра в ратуше принимается присяга гражданских лиц на верность новому суверену новой Германии. Армия примет присягу немедленно!
Через четверть часа полковник Йорк тут же, прямо на площади, начал приводить к присяге свой 10-й фузилерный полк. Город охватила настоящая праздничная лихорадка: офицеры подбрасывали вверх свои двууголки, угощали своих солдат шнапсом и пивом, цивильная публика радостными возгласами приветствовала военных. Тут и там попадались молодые чиновники и студенты, размахивающие откупоренными бутылками шампанского. Все радовались появлению новой власти, обещавшей утратившей веру в сове военное превосходство Германии покровительство энергичного и сильного государства. Даже те из немцев, что искренне ненавидели Россию, были теперь охвачены своеобразным очарованием грандиозных геополитических перемен: им казалось, что ужасающий демон, вышедший из самых глубин ледяного Ада, дабы пожрать их прекрасный фатерлянд, вдруг дружелюбно им ощерился и протянул когтистую лапу помощи. Теперь уже галльский петух казался им не так страшен!
Одновременно по всей стране происходил захват всех ключевых позиций — административных зданий, крепостей, мостов через Одер и Эльбу. Выступлений против переворота практически не было — даже если кто-то из офицеров Северо-Германского союза и был недоволен переменами, глядя на ликующих сослуживцев, благоразумно держал своё мнение при себе.
Весну 1801 года Париж встречал в приподнятом настроении. Как это часто бывает в ситуации, когда нация по своей инициативе начала считающуюся справедливой войну, парижане были искренне уверены в грядущем успехе. Марширующие к Рейну войсковые колонны осыпали цветами, одаряли корзинами с хлебом и пузатыми бутылками вина. В салонах Парижа гадали, где остановится победоносная армия Моро — в Берлине или Варшаве: у мадам Рекамье склонялись к Варшаве, у мадам Богарнэ — что Моро непременно достигнет Немана и Буга, а в клубе Пантеона шли ещё дальше, ожидая вскоре увидеть французские легионы на берегах Невы.
В Люксембургском дворце, где временно разместилось верховное командование, шли бесконечные заседания, посвященные будущему вступлению в конфликт России. Новость о возникновении русско-германской унии мало повлияла на военное планирование французских стратегов: вступление в войну России и ранее полагали очень вероятным, теперь же оно просто стало неизбежностью. Никто не делал из произошедшего трагедии. Конечно, русские войска — это неприятно. Но сколько их в Германии? Сорок тысяч? Пятьдесят? Это слишком мало, чтобы сыграть решающую роль, а армия самого Северо-Германского союза, где превалировал бывшие прусские офицеры и солдаты, не вызывала особого уважения. Война 99-го года явственно показала, что со времен Фридриха Великого немцы сильно сдали. Никто не сомневался, что закалённые 18 годами непрерывной войны французы в хлам разнесут новорожденную армию этого нескладного государствоподобного образования.
Сегодняшний день, однако, стал особенным: консул Жубер объявил о желании самолично возглавить Резервную армию, спешно формируемую для поддержки Моро. Соответственно, предстояло составить и утвердить военные планы, чем занимался генерал Никола Сульт. И вот сегодня составленный им план заслушивался французским генералитетом с самим консулом во главе.
Огромный кабинет был полон высокопоставленных военных, блиставших золотом позументов, золотым шитьём на широких трехцветных офицерских шарфах и обшлагах рукавов. Здесь не было и следа той чопорной холодности, что характеризует формальные заседания немцев: напротив, французы то и дело шутили, соревнуясь в остроумии, смеялись и отвлекались на посторонние темы. Впрочем, генералу Сульту, казалось, шум в зале нисколько не мешал.
