Ее отец… Он стоит возле гроба с растерянным, напряженным лицом. Красивый, белокурый. Очень похож на Лику. Но на его лице нет даже намека на Ликину лукавую нежность. Видно, что он постоянно принимает решения. Видно даже сейчас, когда он пытается осознать весь ужас случившегося. По нему не скажешь, что он был раздавлен горем. Впрочем, может оно и к лучшему.
Я бы, например, не хотела, чтобы моя смерть кого-то раздавила. Чтобы дорогие мне люди страдали по моей вине. Наверное хорошо, что по мне некому плакать.
Музыка смолкла.
Анна Сергеевна встала возле гроба и принялась говорить. Я едва слушала ее, мои уши будто забили ватой. Наверное она говорила хорошо, она это умеет. Я вскидывала глаза на Ликин портрет и тут же их опускала. Я не могла смотреть в смеющиеся глаза Лики. Мне было стыдно. Стыдно и тяжко, как если бы я на самом деле ее убила.
— А как ты хотела? Актриса замурована в подвале, а у нее на голове балаган. Это не последний покойник. — донесся до меня шепот из-за левого плеча. Я обернулась. Позади меня стояла Наталья Павловна и какая-то незнакомая женщина. Наталья Павловна была в длинном черном платье, с высоким воротом, заколотым у горла брошью в виде бабочки.
Я отвернулась. И… встретилась взглядом с Вадимом. Я не заметила, когда он появился, и в толпе я его тоже не видела. Очень бледный, в темно-синем костюме, он стоял рядом с Ликиным отцом и что-то говорил ему на ухо. Тот рассеянно кивал.
— А теперь прошу подойти и попрощаться с Ликой.
Анна Сергеевна окончила свою речь и отступила от гроба.
Снова зазвучала “Смерть Озе”.
В этот момент в дверях фойе появился Давид. В руках он держал белую розу. Все, кто стоял возле гроба, чуть расступились, по ряду прошелестел шепоток. Анна Сергеевна взяла Давида за локоть.
— Нужно два цветка.
Давид не ответил. Он будто не слышал.
— Давид! Цветов должно быть четное количество. — повторила Анна Сергеевна громче.
— Отстаньте, Анна Сергеевна. — устало сказал Давид, — Для вас она умерла, а для меня — нет. Он положил цветок Лике на руки и припал губами к ее лбу. Пора было отходить и дать место следующему, а Давид все стоял, склонившись над гробом той, которую любил.
…Я не могу на это смотреть, я не в силах слышать эту музыку…
Вадим подошел, положил руку Давиду на плечо. Тот отмахнулся. Вадим взял его за локоть.
Давид поднялся, окинул притихших артистов вызывающим взглядом.
— Она жива. Вы поняли? Она жива. — сказал он в полной тишине. Никто не посмел ему возразить.
Я не знаю, как это случилось, но говорят, так бывает. Может быть ветерок подул, может быть кто-то случайно толкнул гроб… Белая ткань на груди у Лики зашевелилась, поползла вниз и из-под нее показалось несколько пальцев.
Раздалось всеобщее тихое”А-ах…” и в тот же самый миг старая кулиса, наброшенная на зеркало с шумом рухнула вниз. Солнце, чуть сочащееся в щель между гардинами, вонзилось в зеркало и, отразившись в нем, осветило гроб.
Все стояли и смотрели, словно окаменев.
— Закройте, закройте! — застонала Анна Сергеевна, и было непонятно, имеет она в виду зеркало или гроб.
Федя и Александр взялись за крышку.
Я так не успела подойти. Ничего, Ликину последнюю просьбу я услышала.
А прощание… Когда все разойдутся, я приду сюда и попрощаюсь с Ликиным портретом. Хорошо, что я не увижу ее в гробу.
— Тина…
Я обернулась и вздрогнула, встретившись с Ликиными глазами на чужом лице.
— Да.
— Меня зовут Юрий Владимирович. Белецкий. Я отец Лики.
Голос у него такой же как он сам. Мягкий, бархатный, но с металлическими интонациями.
— Она похожа на вас.
— Мне говорили, вы были дружны с Ликой.
— Да, наверное.
— Я хочу поблагодарить вас. Лика была довольно замкнутым человеком. Держала сердце закрытым.
— Правильно делала. — откликнулась я в тон ему, — Раз вы не смогли уберечь ее сердце, ей пришлось делать это самой.
Юрий Владимирович поднял бровь.
— Что вы имеете в виду?
— Порок сердца я имею в виду! — бросила я. Мне было наплевать, что он обо мне подумает. И чувств его я была не намерена щадить. Таким как он это только на пользу.
— Порок сердца? — озадаченно переспросил Белецкий.
— Порок сердца! Который надо было оперировать.
— Дорогая моя Тина, кто вам сказал такую чушь? — он явно пытался быть вежливым, и ему это почти удавалось, — У Лики не было порока сердца.
— Что?
— Вы меня слышали. — металл в его голосе зазвенел резче, — Будь у нее порок сердца, я бы ни за что не позволил ей связать свою жизнь с подмостками. С тех пор, как умерла ее мать, я удвоил заботу о здоровье Лики.
И ведь что самое интересное — он не врет.
— Но причина смерти…
— Сердечный приступ, я знаю. — перебил меня Белецкий, — Казуистика, но, к сожалению такое случается. Вадим Алексеевич подробнейшим образом разъяснил мне все о синдроме такоцубо.
— Ловушка для осьминога… — припомнила я вслух.
— Совершенно верно. Я вижу, вы тоже знаете. Вадим Алексеевич — профессионал высокого класса. А насчет порока — вы, видимо, что-то не так поняли.
— Я что-то не так поняла… Да. Так и есть. Извините.