Теперь я снимаю свой запрет. Ты уже взрослая, если твой дар поведет тебя дальше, значит, такова воля Высших сил.
Сегодня Каргопольский пришел ко мне. Пришел, хотя в день аварии его сочли мертвым. Он выжил, восстановил свое переломанное тело и восстал как феникс из собственного пепла. Выглядит он так же, как почти двадцать лет назад. Мы говорили о тебе.
Он утверждает, что только ты способна снять с него заклятье, наложенное на него погубленной им актрисой и он не видит других способов. Он умолял привезти тебя сюда и дать вам встретиться. Я пригрозила ему полицией. Он сказал, что не сделает мне ничего плохого, никому не желает зла и умоляет об одном — прочесть его дневник и передать его тебе.
Я прочла. Я не знаю, что думать. Эта история похожа на бред сумасшедшего, в нее невозможно поверить, но я слишком многое видела, чтобы отрицать существование чего бы то ни было в этом чудесном мире, полном тайн, загадок и необъяснимых вещей.
Что я могу сказать напоследок? Я не стану давать тебе советов. Я всего-навсего гадалка. Мне не дано видеть будущее, и я не знаю, что делать с тем, что мне показывают.
Может быть тебе эта ноша по силам.
Прочти дневник и решай сама, как поступить.
Люблю тебя, крепко обнимаю и желаю счастья.
Твоя бабушка.”
Я дочитала письмо, вытерла глаза и взяла в руки дневник. Золотой обрез, плотная, желтоватая бумага, страницы с затертыми уголками густо исписаны мелким как бисер, изящным почерком. Чернила поблекли, порыжели от времени, и мне показалось, что страницы дневника исписаны кровью.
Я открыла первую страницу.
“Годъ отъ Рождества Христова 1820
Я снова и снова вспоминаю тот страшный день, и снова и снова убеждаюсь в том, что не мог поступить иначе. Я замуровал бы ее снова, ибо не было сил моих долее терпеть эти муки. Это создание сводило меня с ума.
Я делал для нее столько, сколько не делал для законной жены. Я обожал ее. Я носил ее на руках. Она просила вольную. Но этого я не мог сделать — она покинула бы меня, и я не смог бы жить, зная, что где-то вдалеке от меня она обрела свое счастие.
Она была моим божеством, но стала моим проклятием.
Порою мне кажется, что я был с ней слишком жесток. Когда я собственноручно закладывал камнями ее гробницу, ее последнее пристанище, она умоляла дать ей время попрощаться с матерью. Голос ее был жалок, неподдельное страдание звучало в нем… Сердце мое дрогнуло, но я усмирил его, затоптал крохотную искру сострадания в душе моей. Воспользовавшись отсрочкой, это лживое создание могло бы измыслить какую-нибудь дьявольскую хитрость.
И когда оставалось положить последний камень, когда свет должен был окончательно померкнуть для моей возлюбленной, через крохотное отверстие она прокричала мне свое проклятие.
— Как я замурована в этом каменном мешке, так ты будешь замурован в твоем теле! Ты отнимаешь у меня жизнь, а я отнимаю у тебя смерть! Ты обретешь покой, когда я воскресну! — прокричала она и добавила еще несколько слов на неведомом мне языке. Ее голос был страшен. Словно не ее я замуровал, а злобного демона.
Волосы мои встали дыбом от ужаса, но рука не дрогнула. Я положил последний камень и опрометью бросился вон из подвала, чтобы не слышать глухих криков и стонов, несущихся мне вослед. Но долго еще они звучали в моих ушах.
Мой бедный сын, мой вероломный сын, Иуда, предавший меня, так и не узнал о ее судьбе. До меня дошли слухи, что он пропал по дороге в то Богом забытое место, куда я сослал его на верную погибель. Я дважды преступник, но я не мог поступить иначе. Судьба не оставила мне выбора и я принял ее, какой бы страшной она не была.
И если Богу было угодно возложить на меня столь тяжкий крест, значит достанет у меня сил нести его столько, сколько назначено.
Год 1850
Поначалу я не верил в проклятие. Не верил, что человек способен жить вечно. Не сразу я свыкся с этой мыслью, но сейчас, когда прошло уже тридцать лет с того самого дня, я смотрю на свое отражение в зеркале и
понимаю, что не изменился ни на волос. В самом натуральном смысле. Волосы мои по-прежнему густы и черны, ни единого седого волоса не мелькнет в них.
Ни одна новая морщина не безобразит моего лица. Будь мой сын сейчас подле меня и встань со мною рядом, нас сочли бы ровесниками.
Год 1875
Жестокий, сокрушительный удар нанесла мне судьба моя. Управляющий мой оказался вором и безбожно обирал меня несколько лет подряд.
Дела мои плохи до того, что я был вынужден продать продать часть моего имения моему бывшему мужику, Ваське Редькину. О, превратности судьбы! Тот, кто прежде глаз на меня поднять не смел, получив свободу, сделался купцом и теперь богаче меня… Теперь в том месте, где совершил я свое злодейство, деревенские ребятишки учат азбуку и штудируют сочинения графа Толстого
Год 1916
Смерть снова обошла меня стороной. Я ушел на войну простым солдатом, в надежде пасть смертью храбрых, защищая Отечество. Но судьба смеется надо мной. Я не получил ни единой царапины в этих страшных боях…”
Следующая запись была сделана карандашом, нетвердым, слабым почерком.
“Год 1917