Астрология, нумерология, гипноз, магия, спиритизм… В другое время я засела бы в этом кабинете с чашечкой чая, надолго и с комфортом. А сейчас со вздохом сожаления закрыла дверцы шкафа и перешла к следующему. Та же история. Только книги старинные, девятнадцатый, восемнадцатый век. Многие на иностранных языках. Есть рукописные.
— Тин, у тебя там что?
— Да чертовщина всякая. А у тебя?
— И у меня. Заговоры какие-то… Проклятия… Ритуальная магия.
Я пересекла комнату и подошла к шкафу, возле которого врос в пол Давид, листая толстую книгу с красноречивыми иллюстрациями — жабы, коты, пентаграммы, заклинания, образующие круги, непонятные значки.
— Господи… Неужели он этим всерьез увлекается?
Все книги выглядели так, будто их читали неоднократно. Некоторые пестрели пометками — выцветшими до рыжизны чернилами, карандашом, ручкой, будто их читали разные люди. Причем не просто читали, а пытались применить.
— Знаешь, я думаю, он увлекся всем этим… — Давид обвел взглядом книгохранилище, — после аварии. Он пережил клиническую смерть. Кто знает, что он там увидел…
— М-да… А мне кажется, он и до аварии этим увлекался. — пробормотала я.
Спинным мозгом я чую, что вся эта литература имеет отношение к моей истории и лично ко мне.
Следующий шкаф был посвящен современным достижениям науки — нейролингвистика, пластичность мозга, книги о телепатии, гипнозе, биографии знаменитых оккультистов и менталистов.
— Кто такой Агасфер? — спросил вдруг Давид. Он успел переместиться к следующему шкафу.
— Агасфер… Насколько я помню, сапожник, который не позволил Иисусу сесть на скамью и перевести дух, когда он нес свой крест на Голгофу. Агасфер велел Спасителю идти своей дорогой.
— Вот гад! И что было дальше?
— Дальше. Иисус сказал: “ Я-то уйду, но и тебе придется побродить по свету, пока я не приду за тобой.” И теперь он бродит по миру и спрашивает каждого встречного, не видал ли кто человека с крестом. А раз в пятьдесят лет он возвращается в Иерусалим и сидит у Гроба Господня в мучительном ожидании его чудесного воскресения. Почему ты спросил?
— Здесь целый шкаф посвящен этому парню.
Я поставила на место жизнеописание Елены Блаватской, подошла, заглянула в шкаф. Давид не преувеличивал. Шкаф был забит книгами о проклятом на вечную жизнь сапожнике. Книги на русском, немецком, французском. “Der ewige jude” Гете, “Рукопись, найденная в Сарагосе” Яна Потоцкого, “Вечный жид” Киплинга, “Агасфер” Стефана Гейма. И еще куча книг неизвестных мне авторов на неизвестных языках. В жизни не видела, чтобы этот неприятный персонаж вызывал такой интерес. Но если вспомнить предсмертный бред моей прабабушки и восстание из мертвых Бориса Павловича…
— Он что, мечтает о вечной жизни? — прервал Давид мои размышления.
— Если так, значит он не в своем уме. Кто захочет жить вечно?
— Очень многие, судя по этим книгам.
Следующий шкаф был забит трудами о продлении жизни всеми правдами и неправдами. Этот шкаф был последним. Захлопнув его дверцы, я подумала, что на месте Каргопольского тоже не хотела бы, чтобы кто-то увидел эту странную библиотеку и не пустила бы никого на порог своего жилища.
Мы перебрались в соседнюю комнату — гостиную. Здесь было помпезно и тоскливо. У меня зарябило в глазах от золотого и красного и мы поспешили убраться. По небольшому коридорчику проникли в спальню. Здесь тоже не было ничего интересного, кроме идеального порядка, явления для меня непостижимого.
Если бы я была одна, я пропустила бы эту дверку, удачно замаскированную под нишу в стене. А вот Давид заметил темное пятно с одной стороны, такие пятна бывают вокруг дверных ручек и выключателей. Едва заметное, оно не укрылось от его внимания. Он надавил рукой на пятно, что-то щелкнуло и ниша будто провалилась в стену, открыв проход в крошечную комнатку, темную, как колодец в безлунную ночь.
Мы включили фонарики и оказалось, что это не комнатка, а лестница, ведущая вниз.
— Идем? — шепотом спросил Давид.
— Идем.
***
Сползая по узким, выщербленным ступеням, держась обеими руками за холодную цепь, прибитую к каменной стене, я ругала себя последними словами за безрассудство. Будь я одна, я бы вернулась, не пройдя и десяти ступенек — очень уж было жутко. Но я сама втравила Давида в эту авантюру и надо было держать лицо.
Мы спускались долго, запахло сыростью, стало холодно и промозгло. Лестница вела нас в подземелье. Тут я снова мысленно отпустила крепкое словцо в собственный адрес. Но теперь у нас под ногами была более-менее горизонтальная поверхность, земляной пол, судя по удушливому запаху глины и плесени.
— Ну вот мы и на месте.
Давид обвел фонариком грубые каменную кладку, низкий свод потолка — до него легко можно было дотронуться вытянутой рукой. Посветил вперед — тоже стена. Абсолютно глухая камера.
— Ну, все? Можем идти обратно? — издевательски-вежливо спросил он.
Я хотела что-то ответить, но в этот самый момент моя нога наткнулась на лежащий на полу предмет.
— Дай фонарик.
Давид протянул мне телефон, я посветила себе под ноги и прижала руку к губам, чтобы не взвизгнуть.
