Мы уже говорили, что великий [святой] решил устроить этот спектакль (δρᾶμα) и разыгрывать глупость (μωρίας ὑπόκρισις) не попросту и не без предварительной подготовки. Нет, он сперва как следует закалил всякий свой член и всякое чувство, дабы ни в коем случае худшее не восстало против лучшего. И так, с достаточной безопасностью, он вышел для поругания (ἐμπαιγμόν) злокозненного умника [Диавола]… Как он сам объяснял нам впоследствии, хотелось ему также пройти через все виды жития и, насколько это в его силах, ни одного из них не оставить неиспробованным и неиспытанным… Впрочем, молчание он предпочитал всем другим видам [аскезы] и говаривал, что, даже если кто-нибудь достигнет величайших высот в вышеупомянутой симуляции глупости (ὑπόκρισιν ταυτηνὶ τῆς μωρίας), сама по себе эта доблесть ничего не стоит, если не обеспечена безопасность. Это будет просто забава (παίγνιον) и явная глупость (μωρία σαφής), которая, если ее довести до конца, превращается в осмеяние (ἐμπαιγμόν) того, кто ею пользуется. Как хорошо сказали по этому поводу древние отцы, “тем, кто стремится следовать этим путем, требуется большая трезвость, дабы, взявшись ругаться над врагами, они потом сами не подверглись от них поруганию”20. А мудрый [Савва] добавлял еще: “У того, кто следует этим путем без [одновременного] молчальничества, никогда не выйдет трезвиться…” Мы решили несколько подробнее остановиться на этом не для того, чтобы защитить славу святого… но для того, чтобы иные люди не попались в смертельную ловушку, сочтя законом добродетельной жизни явление разыгранного безумия (προσποιητοῦ μωρίας) и не зная о скрытой мудрости сего мужа21.
Панегирик Филофея обставлен таким множеством разъяснений и оговорок, что его легче счесть предостережением. Но, пожалуй, еще важнее другое: юродство оказывается просто одним из видов аскезы (притом второстепенным) с твердо установленными стереотипами поведения, с утвержденными образцами жанра. Из панегирика можно заключить, что Савва выстраивает свою роль без особого пыла, заглядывая в “литературу вопроса”, и единственно с целью испытать еще и этот вид аскезы.
Савва принимался юродствовать несколько раз. Когда его стали почитать как святого,
он у всех на глазах опять погрузился в лужу, полную грязи, притворно изображая сумасшедшего и глупого (ἔκφρονα καὶ μωρόν)… Но самые мудрые, те, кто умел зрить в глубину, понимали это как подвиг смиренномудрия. Ведь великий [Савва] все делал со смыслом, даже притворялся22.
Чтобы избежать земной славы, Савве пришлось отправиться путешествовать дальше. Но слава буквально преследовала его. Этому способствовало то обстоятельство, что святой все же считал возможным прервать молчальничество и сообщить почитателям свое имя. В городе Ираклион на Крите
