он опять принялся изображать, как и раньше, глупость, но убедить их [почитателей] не смог: они от этого только сильнее стали восхищаться присущим ему смиренномудрием, которое и заставляет его разыгрывать дурака23.
Как видно, юродство стало настолько стандартным стереотипом, что окончательно утратило свой первоначальный смысл.
Следующая по времени фигура византийского юродства – едва ли не самая загадочная. Это неизвестный науке, да и церкви Феодор Юродивый, помянутый в греческой надписи из сербского храма в Нагоричино. Надпись выполнена в 1317–1318 году, в ней святой охарактеризован как ὁ ἅγιος Θεόδωρος ὁ διὰ Χριστὸν Σαλός24. Житие этого (хотя, возможно, и какого-то другого) Феодора сохранилось лишь в древнегрузинском переводе25. Не очень понятно, с какого именно языка житие было переведено на грузинский, с греческого или со славянского, но сам Феодор являлся, видимо, греком. Первая фраза жития говорит, что он жил “в стране Сербии, которую ныне именуют Булгар, в предместье города Сарас”. Византийский город Серры в XIII веке завоевали болгары, а в 1343 году – сербы. Если это тот самый Феодор изображен в Нагоричино в 1317 году, ясно, что его культ к тому времени уже утвердился, а стало быть, время жизни героя не могло относиться к периоду после сербского завоевания. Одно из двух: или речь идет о другом Феодоре, или пояснение о Сербии попало в одну из поздних редакций жития. В любом случае у нас есть твердый датирующий фактор: действие разворачивается в “монастыре сисбском, называемом Силиздар”, то есть в сербской обители Хиландар на горе Афон. Коль скоро этот монастырь стал сербским в 1199 году, действие жития можно отнести к XIII веку или еще более позднему времени. Про Феодора сразу сказано, что он “был столь безумен, что в жизни своей не вошел в храм”. Все дальнейшее повествование выстроено вокруг безмерного простодушия Феодора: войдя однажды в церковь и услышав евангельский призыв “возложить на себя крест”, святой более не возвратился домой, но, срубив два дерева и связав их крестом, возложил этот тяжелый крест на плечо и пошел искать Царство Небесное. Один встреченный им монах, “заметив, что муж сей безумный и сумасшедший”, послал его на Афон. Феодор за “три недели вдоль и поперек исходил Македонию”. Придя наконец в Хиландар, простец осведомился, далеко ли оттуда до Царства Небесного. Настоятель ответил, что путь недалек, но надо подождать подходящего каравана, а пока поработать подметальщиком в храме монастыря. Начав подметать, Феодор “весьма дивился на Христа, пригвожденного к дереву, и сказал настоятелю: “Владыко, тот человек наверху тобой прибит и привязан?” Настоятель ответил: “Он подобно тебе был церковным служкой, но он плохо подметал храм… и посему его привязали”. Дальше разворачивается увлекательный сюжет, в котором Христос спускается к юродивому, разделяет с ним трапезу и обещает взять его с собой к своему Отцу. Настоятелю доносят, что ночью в запертой церкви слышатся голоса, он допрашивает юродивого, и на третий раз тот признается, что по ночам кормит своего наказанного предшественника. Потрясенный настоятель просит Феодора, чтобы тот замолвил перед Христом словечко и за него, юродивый выполняет просьбу, но Спаситель заявляет, что настоятель недостоин прибыть к Его Отцу. Следуют новые мольбы, юродивый заступается за настоятеля перед Христом, и тот в конце концов соглашается ради Феодора захватить с собой и настоятеля. История кончается тем, что оба в один момент умирают.
Это житие выглядит, пожалуй, чересчур “барочным”, чтобы его можно было признать подлинно византийским; впредь до научной публикации текста мы воздержимся от суждений о нем – для наших целей достаточно указать на то, что юродивый в нем не агрессор, а простец и близок Христу как раз своим безмерным простодушием. Обычно именно юродивый видит Бога там, где его не видит никто, – здесь же ситуация как раз обратная: настоятелю понятно, с кем беседует юродивый по ночам, но сам герой этого не понимает. Царство Божие принадлежит Феодору по праву его простодушия26. Во-вторых, интересно, что перед нами путь, обратный пути Симеона Эмесского: не из монастыря в город, а из города в монастырь. Видимо, это соответствовало общему вытеснению юродивых из городской жизни.
Поздневизантийское юродство так или иначе связано с Афоном. Среди документов Вселенского патриархата за 1350–1363 годы есть один, коим очищается от всех обвинений некий афонский игумен Нифонт27. Обстоятельства же, которые послужили причиной наветов, изложены так.
