Интересно сравнить с этим текстом Феофана два последующих жития Максима, не имевших, скорее всего, собственных источников о святом: согласно Иоанникию Кохиле, писавшеему на рубеже XIV–XV веков, Максим “казался большинству каким-то пугалом: с непокрытой головой, босыми ногами, прикрывавший тряпицей лишь срамные части тела, не имевший ни дома, ни постели… он жил в многолюдном городе, облачившись в мудрую глупость… Изображая это юродство (σαλείαν ὑποπλαττόμενος), он стремился укрыться ото всех, но не преуспел”34. А вот согласно Макарию Макрису, писавшему в начале XV века, Максим в Константинополе “разыгрывал глупость, не прибегая к отвратительным и гадким поступкам, как это делают некоторые (Οὐ τοῖς αἰσχροῖς ὥσπερ ἔνιοι καὶ φαύλοις ἐπιτιθέμενος ἔργοις καὶ λόγοις)… нарушающие безопасность чувств, открывающие страстям путь в цитадель своего разума и предающие залог собственного спасения… но лишь настолько, чтобы оставаться чужаком и нищим и не казаться чем-то, что назвали бы священным (μηδέν ὅ φασιν ἱερὸν δόξαι)”35. Если Иоанникий усиливает апологетическую линию Феофана, то Макрис, наоборот, всячески старается защитить святого от подозрений в юродстве. Для нашего последующего разговора о сложных взаимоотношениях “похабов” с правителями на Руси полезно отметить, что император пригласил Максима во дворец, но придворные брезгливо отнеслись к необразованности юродивого, а он ушел, обозвав их слабоумными, “и более ноги его во дворце не было”.
Позже, уже на Афоне, монахи с подозрением отнеслись к дару Максима общаться с Богородицей и изгонять бесов.
Из-за этого к нему пристала кличка “тронутый” (τῆς πλάνης τὸ ὄνομα)… Все его гнали и ненавидели, словно тронутого (πλανημένον). А он, сей неколебимый светоч, и это принимал, радуясь тому, что его называют тронутым… и даже постоянно прикидывался тронутым (ὑπεκρίνετο οὗτος ὡς πλανημένος), когда с кем-нибудь разговаривал, и придуривался (ἐμώραινεν), дабы изничтожить в себе кичливое желание нравиться людям… По этой же причине он часто ставил хижину – и тут же ее сжигал огнем, что странно для монахов… Поэтому неколебимого праведника называли тронутым. Те, чьи помыслы коснеют в земных делах, дали ему кличку “Кавсокаливит” [сжигающий хижину], не видя сиявшей в нем божественной благодати Духа36.
Это поведение Максима два его агиографа обосновывают по-разному: Нифонт – желанием скрыть свои подвиги37, то есть в духе раннего юродства, а Феофан – как продолжение предыдущей провокации. Уже из данного разнобоя с несомненностью явствует: отношение общества к юродству было весьма неоднозначным. Когда на Афон прибыл знаменитый исихаст Григорий Синаит, то старцы рассказали ему о Максиме, “его божественном житии, притворной глупости и неблудных заблуждениях (ὑποκρινομένην μωρίαν καὶ πλάνην τὴν ἀπλανῆ)”38. Григорий велел его отыскать и привести. “Спрошенный [о своем житии], Максим непритворно (ἀνυποκρίτως) отвечал так: “Прости, отче, я – тронутый”. А старец: “Оставь это наконец! Ради Господа, расскажи о своей добродетели”39. Максим поведал ему обо всем, включая “притворную глупость и юродство (ὑποκρινομένην μωρίαν καὶ σαλότητα)”, но Григорий убедил Максима отказаться от юродства.
Житие Максима – последний византийский текст, в котором слово “юродство” употреблено терминологически, однако сам святой не именуется σαλός40.
Сильвестр Сиропул в своем шаржированном описании греческой делегации на Ферраро-Флорентийском соборе упоминает об одном грузинском епископе, который “роздал свои одежды и ценности беднякам, прикинулся безумным (ἑαυτὸν δὲ ἐποίησεν ἔξηχον) и некоторое время блуждал в одном хитоне, как сумасшедший и двинувшийся рассудком (ὡς παράφρων καὶ πλανώμενος), а затем тайно уехал, и мы о нем больше не слышали; мы все думаем, что он где-то скончался плохой смертью”41. Чем бы ни было обусловлено юродствование этого человека, Сиропул явно подразумевает, что подобное поведение должно вызывать смех и осуждение у читателя.
