Потому намного проще иметь дело с язычниками, еще лучше с глупыми язычницами, — пришел к попутному выводу Аврелий и блаженно потянулся в постели.
Еще со времен первого очень телесного и тесного знакомства с молоденькими отпущенницами, и за страх и на совесть исполнявшими обетования Кибеле в храмовом лупанаре, Аврелий стал относится чисто по-мужски сверху вниз весьма пренебрежительно ко всем вздорным языческим верованиям скудоумных женщин. Причем такой же вздор и нелепость, если и мужчины, страшась чего-либо утратить, или же надеясь кое-что приобрести, всерьез, взаправду поклоняются женским или мужским божествам, коих в преданиях старины незапамятной развелось превеликое множество. Выбирай на вкус и молись, преклонись. Авось нечто благодатное обломится, сверху отвалится от олимпийских небожителей и небожительниц; быть может, и снизу привалится от божественных обитателей преисподней.
Такое вот ироническое отношение к языческому многобожию, благорассудительно и насмешливо им осознанное, Аврелий приобрел несколько позже, уже в Картаге, обучаясь красноречию-элоквенции, совершенно необходимому, чтобы убеждать себя и других, а также развивать собственные мысли.
Да и в будущность его картагским ритором-школяром Аврелий будет еще весьма далек от основополагающего принципа истинно христианского толкования Святого Писания, дидактически сформулированного епископом Августином в книге двадцатой «О Граде Божием»:
«Согласно пророческой традиции, образные выражения перемешиваются с собственными, чтобы трезвый ум душеполезным и спасительным упражнением доходил до духовного понимания. Между тем, плотская лень или тупость необразованного и неразвитого ума, поверхностно довольствующегося буквой, вовсе не считает нужным искать более сокровенного смысла».
Тем же образом мысли простецы-язычники, как бы они ни были образованы и телесно состоятельны, в отличие от самых убогих недоразвитых христиан, отдают пальму первенства отнюдь не апокалиптичному духу в вышних или же некоей сакральной букве скрижалей, но бездумному человеческому голосишке и сумасбродной людской молве, в какой им слышится, чудится, мерещится гомерический голос богов.
Как раз хорошего грамматического образования Аврелию вполне доставало, чтобы это понять и этим же умно воспользоваться на шестнадцатом году жизни. Достаточно вспомнить о том, что в гомеровской «Илиаде» глупейшая изустная народная молва важно именуется вестницей Зевса, а у Гесиода в «Трудах и днях» можно прочесть, будто никакая молва из уст людских не пропадает, так как она сама есть некое божество.
Таким вот модусом иронические вымыслы Скевия Романиана, красноречиво подкатывавшегося к девицами Тагасты с прелестным риторическим мифом-суасорием о Кабиро и Аврелии, обрели женское естество и девичью плоть по ночам в скромном загородном домишке Августинов посреди виноградных югеров. Немало тому поспособствовал и закоренелый убежденный язычник Нумант, потому что известному насмешнику, озорному Скевию женщины не слишком-то поверили. Зато они привыкли безоглядно доверять соглядатайским сведениям от пронырливых рабынь-наперсниц, во все и вся из жизни хозяев всюду сующих длинные любопытствующие носы. Вот ведь как Августинов ближний приспешник пучеглазый Нумант благоговейно передает, как он и распростерся ниц, страшась чего-либо увидеть ему непостижимое. Но знает: тогда на рассвете в храме Великой матери богов нагая жрица Кабиро исполняла специально для его доминуса ритуальный женский танец плодородия, благодатно возвышающий, увеличивающий, укрепляющий силу мужества.
Так вестовщик и вестовой Нумант стал Иридой и Меркурием в одном лице. Свое рабское место он знает — скромно и почтительно остается за порогом, приводит и уводит, кого нужно, о чем, о ком его умильно просят по старому знакомству тут и там вездесущие комнатные рабыни.
Вовсе не остался в стороне от языческой женской благости и милой благоглупости Скевий, хитроумно исполнявший мифологическую двойную роль Ганимеда и Гебы, поставляя Аврелию и его тайным гостьям, возможно, и не амброзию с Олимпа, но хорошее выдержанное вино в лагенах из отцовских подвалов.
Другим же поводом для частого посещения друга Аврелия друг Скевий избрал дружескую помощь в укрощении и выездке чалой кобылы-трехлетки, какую за четверть цены он уступил Аврелию. Он же и дал полудикой степной лошадке греческую кличку Горма, то есть Порывистая.
По правде сказать, белая с черной гривой кобылица давно уж стала смирной и послушной. Притом она не так, чтобы очень: дыхание короткое, бывает, засекается на рысях и потому не пригодна для цирковых ристаний. Однако на рысь, даже с места в карьер может переходить, подобно быстрому, как порыв ветра, степному пятнистому пардусу.
