– Факт, – посмеиваясь, согласился Шакал. – Настолько духов заебал, что те его чуть в собственном соку не запекли.
– Я – вторая ипостась… – тонко заголосил из кустов Философ.
– Тише, Илюшенька. Ты в себя сначала приди, а потом за ипостаси затирай, – фыркнула Настя. – Ладно, хуй с ним, с помазанником. Плесните даме водки. Похолодало что-то…
Постепенно народ стал расходиться по палаткам. Те, у кого палаток не было, забирались в спальные мешки или просились потесниться более предусмотрительных товарищей. Ушел спать Колумб с Викой. Настя, загадочно улыбаясь, утащила Макса в свою палатку. Леший увалился спать прямо у костра, причем мне казалось, что бородачу никакой холод не страшен. Знай себе, закутался в ватник, воротник поднял и моментально уснул. Я тоже попробовал уснуть, но Розанову, судя по всему, из необъятного мешка Философа досталась просроченная консерва, из-за чего находиться с ним в одной палатке очень скоро стало невозможно. От удушливой вони слезились глаза и желудок постоянно норовил вытолкать все съеденное. Поняв, что так и не усну, я негромко выругался и выбрался из палатки на свежий воздух.
У догорающего костра мелодично похрапывал Леший, но лучше уж храп, чем ядовитый пердеж Славика. Ночью все-таки ударил небольшой морозец, но он не заставлял дрожать от холода. Наоборот, бодрил и наполнял голову ясностью. Улыбнувшись, я достал из рюкзака Славика термос и плеснул себе кофе. Какой-никакой, но все-таки завтрак.
– Яр, ты чего не спишь? – послышался из ближайшего спального мешка приглушенный голос Василисы.
– Попробуй тут уснуть, когда по соседству играется ноктюрн кишечных труб. Точно тебе говорю – Розанова надо запретить Женевской конвенцией, как биологическое оружие массового поражения, – буркнул я. – А ты чего не спишь? Я разбудил? Сейчас кофе попью и пойду погуляю.
– Не, не. Все нормально. На природе сложно уснуть, – улыбнулась Вася. – Особенно после такого бурного вечера. Не против, я подсяду?
– Нет, не против, – ответил я. Вася застегнула до горла куртку и, присев на бревно, тут же прижалась ко мне.
– Однако, морозненько, – пробормотала она. Чуть подумав, я снял свою куртку и накинул на нее. Глаза Васи благодарно блеснули. – Спасибо. Ты сам-то не замерзнешь?
– Не. Кофе горячий, да и не холодно, на удивление.
– А я всегда мерзну. Как температура хоть чуть ниже нормы, тут же нос красный и дрожу, как сама не своя.
– На, глотни, – ответил я, протягивая Васе кружку с кофе. – Потеплее будет.
– Спасибо.
– Не за что.
– Яр?
– М?
– Можно вопрос?
– Ага.
– А что у тебя с голосом? – спросила она и тут же виновато шмыгнула носом, увидев, как я смутился. – Прости. Сама не знаю, зачем…
– Все в порядке. Интерес понятен, – перебил я, неловко теребя горловину свитера. – Травма горла. Старая, с детства.
– А как… в смысле, что случилось?
– Честно? – невесело улыбнулся я. – Толком сам не помню. Обрывки только. Мама всем рассказывает, что я со стула упал и горлом об шкаф ударился.
– А на самом деле?
– Отец меня душил.
– В смысле? – побледнела Вася. – Как это – душил?
– Просто душил. Я как-то мамину вазу разбил. Случайно, конечно. А его будто переклинило. Будто ваза эта для него самой дорогой вещью была, – тихо ответил я. То, о чем всегда говорить было трудно, вдруг полилось из меня, как из рога изобилия. Наверное, наступил тот момент, когда молчать больше не было сил. А может просто хотелось хоть с кем-нибудь этим поделиться. – Он накинулся на меня и душить начал. Помню только, что кричать пытался, а вдруг темнота перед глазами. Когда очнулся, понял, что говорить очень больно. И голос такой странный. Скрипучий, сиплый. Врач в больничке сказал, что травма горла, что-то там со связками. Не знаю, в общем. С тех пор я только тихо говорить могу. Шепчу, практически.
– Прости, Яр. Я не знала.
– Не извиняйся. Ты спросила, я ответил, – улыбнулся я и, вздохнув, поежился. Холод, до этого момента бодрящий и легкий, неожиданно сжал сердце ледяной лапой.
– Отец… ну, до сих пор тебя…
– Нет, – мотнул я головой. – Он умер десять лет назад. Врачи сказали, что сердечный приступ.
– Понятно, – протянула Вася.
– Что понятно?
– А, я так. К слову. Спасибо, что поделился, – она попыталась меня обнять, потом покраснела и неловко рассмеялась. – Прости.
– Все нормально. Немного стало легче. Я об этом никому не рассказывал.
– Даже Славику?
– Особенно Славику, – поправил я. – Эмпатии у него ноль. Вместо сочувствия он тебе лекцию о недопустимости подобного воспитания выдаст и только. Да и зачем? Проще в себе держать.
– Нет, не проще. Это ломает, – неожиданно тихо ответила Вася. – Ломает то, что уже и так сломано. По крайней мере, теперь понятны слова Шакала.
– Какие слова?
– Он тебя, как увидел, сказал, что ты поломанный. Как я. Что мы оба поломанные.
– И что это значит?
– Не знаю, – пожала плечами Вася. – Шакал и объяснения – вещи несовместимые.
– Ну, да, – ехидно улыбнулся я. – Духи не велят, поди.
– Точно, – улыбнулась она в ответ. – Духи не велят. Только не верю я в духов. Если б они были, они бы не позволили, чтобы ты голос потерял. Ну, таким способом. Понимаешь?
