Немудрено, что мне было тяжело в средней школе – с ее рядами пустых лиц, освещением без теней, проволочной сеткой в окнах и той дисциплиной начального образования, которой все еще придерживались на Среднем Западе: зазубривание и отрыгивание, таблицы, прескриптивная грамматика и схемы с предложениями, единственное украшение в классе – алфавит из картона на пробковой подложке над грифельной доской. В каждом классе стояли тридцать парт, по шесть штук в пяти рядах; в каждом был пол из белого кафеля с эфемерными облачными узорами бурых и серых цветов, прерывистыми, потому что те, кто выкладывал кафель, не следили за узором. В каждом классе на стене висели часы производства «Бенрас» – без секундной стрелки, минутная двигалась с дискретными щелчками вместо бесшумных и слитных щелчков; система часов подсоединялась к школьному звонку, звеневшему в 55 минут после начала часа, еще раз – в 00 и почему-то отчаянно – в 02, взывая к лодырям и перебивая педагогов на вступительном слове. Пахло в школе клейкой пастой, резиновыми сапогами, испорченной едой в столовой, а также теплым биотическим ароматом множества тел и раствором для кафеля, когда триста млекопитающих медленно согревали кабинеты в течение дня. Большинство учителей – бесполые женщины, старые (т. е. старше моей матери) и строгие, но не злые, а также небольшая примесь молодых мужчин – одного, математика в четвертом классе, даже звали мистер Гуднейчер [84],– привлеченных к детскому образованию из-за расплывчатого политического идеализма, что как раз начал нарастать (о чем я не знал) в кампусах колледжей далеко за пределами моего мира. Молодые мужчины были хуже всего, кое-кто – истые солдафоны, удрученные и ожесточенные, потому что привлекший их идеализм не мог не тягаться с закосневшей бюрократией школьной системы Коламбуса или апатичной пассивностью тех самых детей, которых они так мечтали вдохновлять (читай – индоктринировать) во имя мягкого либерализма (то и дело говорили о «мире во всем мире»), чтобы распространять и тешить свой собственный, тех самых детей, которые взамен накрепко замыкались в себе и институциональной скуке, не поддающейся для них определению, но уже лишившей их духа.
