Так или иначе, насколько я все еще помню, по очевидной задумке действительно серьезно настроенный человек постарается дочитать содержимое папки, увидит и заполнит соответствующие части анкет в конце, а потом еще постарается как-нибудь добраться на следующий день обратно в вербовочный пункт на Западной Тейлор к 9:00 для, как говорилось на последней странице, «дополнительной обработки». Еще той ночью опять выпал снег, хоть и не так много, и к 4:00 уже слышался ужасный лязг, с которым снегоуборщики Либертивилла выскребали дочиста бетон на улице под окном моей детской, – а еще птичий шум на рассвете поднялся просто невероятный, из-за чего в некоторых других домах на нашей улице в раздражении включался свет, – и СТА все еще работало по прореженному расписанию. Но даже в час пик и при всех трудностях пути от Грант-парка я прибыл в вербовочный пункт не позже 9:20 (хотя и снова в снегу до пояса), где не нашел никого с предыдущего дня, кроме того же кадровика Службы, еще более изможденного и растрепанного, и, когда я вошел, и сказал, что готов к дополнительной обработке, и сдал анкеты из домашки, через которую прокапывался всю ночь, он перевел взгляд с меня на анкеты и снова на меня с улыбкой человека, рождественским утром развернувшего дорогой подарок, который у него и так уже есть.
<p>§ 23</p>Сон: я видел ряды наклоненных лиц, на которых слабо играли эмоции, словно отсвет далекого костра. Умиротворенная безнадежность взрослой жизни. Многослойные раскаяния. Один-два, самые живые, выглядели получше – лишь рассеянно. Многие другие – пустые, как монеты. На заднем фоне возились с бесконечными мелкими делами по отправке, каталогизации, сортировке офисные работники с отсутствующе оживленными лицами, кипящие от бессмысленной энергии, как можно наблюдать у жуков, сорняков, птиц. Сон как будто длился часами, но, когда я просыпался, руки Супермена (эти часы – подарок) были как будто все в том же положении, что и в последний раз.
Этим сном моя психика учила меня скуке. Думаю, в детстве мне часто было скучно, но скука – не то, за что я ее принимал; я принимал ее за беспокойство. Я был неусидчивым, нервным, тревожным, беспокойным ребенком. Это мнение родителей – и оно стало моим. Дождливыми растянутыми воскресеньями, пока мать с братом были в церкви, а отец засыпал на диване перед матчем «Бенгалс», с раскрытым на груди либретто «Нормы», я чувствовал какую-то невесомую, беспотолочную скуку, которая превосходила скуку и становилась беспокойством. Не помню, из-за чего я беспокоился, но помню само чувство – и тревога была настолько ужасной и подвешенной как раз из-за отсутствия объекта тревоги. Я смотрел в окно, но видел только стекло. Я перебирал в уме разные игры, игрушки и занятия для развития, которые всегда предлагала мама, и в своей скуке не только считал их непривлекательными, но не мог даже представить, чтобы где-то кому-то хватало бессмысленной энергии на какие угодно детские развлечения или на то, чтобы неподвижно сидеть в тишине и читать книжку с картинками; весь мир был осоловелым, обессиленным, пропитанным беспокойством. Слова и чувства родителей становились моими, пока я принимал ответственность своей роли в семейной драме – роли нервного хрупкого сына, объекта материнских забот, тогда как мой брат был одаренным и энергичным мальчиком, чье пианино заполняло дом после школы и не впускало сумерки с улицы, где им и место. На психотерапии после случая уже с моим сыном я во время свободных ассоциаций наткнулся на свой доклад одиннадцатого класса о великих книгах, на тему Ахилла и Гектора, и вспомнил, как тогда ярко осознал, что моя семья – это Ахилл, мой брат – щит Ахилла, а я – пята, та часть семьи, которую мать крепко держала и оставила небожественной, и осознание озарило меня посреди доклада и затем пропало так быстро, что я не успел за него ухватиться, хотя большую часть юности и раннего взрослого возраста часто думал о себе в категориях пяты или ноги – например, внутренние упреки часто принимали форму оскорбления «слабый, как подкаблучник» и в других людях я действительно первым делом часто замечал их ноги, ботинки, носки и лодыжки. В том же ключе мой отец был изнуренным, но непреклонным воином – каждый день тратил силы на бой, чья бессмысленность и была частью его разъедающей силы. Роль матери в теле Ахилла остается неизвестной. Не уверен и в том, знал ли брат, что его дневные упражнения всегда совпадали с возвращением отца домой; думаю, в каких-то отношениях вся музыкальная карьера брата выросла из этого требования, чтобы в 17:42, когда приходит отец, были свет и музыка, что по-своему от этого зависела жизнь отца – каждый вечер он совершал переход, противоположный переходу солнца, от смерти к жизни.
