Теперь уже становится очевидно, что я могу потратить огромную кучу нашего времени на одно только описание первого прибытия и громоздящейся горы путаниц, недоразумений и в целом косяков (как минимум один – моего авторства: я оставил один чемодан в приемной Отдела кадров РИЦа, чего даже не заметил, пока не сел в шаттл из РИЦа до жилкомплекса «Рыбацкая бухта», где находилась моя квартира от Налоговой) [129], сопровождавших тот первый день, которые потом пришлось улаживать неделями. Но в целом важны немногие. Одна из причуд настоящей человеческой памяти – самые яркие, подробные воспоминания обычно не касаются действительно релевантных вещей. Леса, так сказать. И не просто потому, что настоящая память – фрагментарна; по-моему, тут еще дело в том, что релевантность и смысл – концепции, а западающие в разум эмпирические осколки, которые проще всего извлечь годы спустя, – они, как правило, сенсорные. Мы же все-таки в телах живем. Случайная выборка таких обрывков: длинные внутренние коридоры без окон, жжение в предплечьях, после чего мне приходилось ненадолго поставить сумки. Необычный цокот и ритм каблуков миз Нети-Нети по полу – светло-коричневому линолеуму, навощенному и сильно благоухающему в стоячем воздухе, с бесконечным узором дуговых скобок, где уборщик проводил из стороны в сторону прибором для вощения в пустых проходах по ночам. Это был натуральный лабиринт коридоров, лестниц и пожарных выходов с непонятными табличками. Многие как будто изгибались, и помню, я думал, это обман зрения; снаружи в РИЦе не было ни намека на закругленность или обтекаемость. Словом, слишком ошеломительно запутанное и однообразное место, чтобы в деталях донести первое впечатление. Не говоря уже о дезориентации: например, я знаю, что наш первый пункт назначения находился этажом ниже главного входа и вестибюля. Знаю ретроспективно, потому что именно там располагался Отдел кадров РИЦа и именно в него миз Нети-Нети поручили сопроводить меня в обход приемных пунктов в вестибюле… но еще у меня осталось отчетливое чувственное воспоминание, как в какой-то момент мы
Точно знаю, что один раз, похоже, запуталась или отвлеклась сама миз Нети-Нети и открыла не ту дверь, и в той светлой щелке, прежде чем она успела прижать тяжелую створку обратно, я заметил длинное помещение, полное инспекторов за рабочими столами странного вида, расположенных длинными рядами и колоннами, на каждом из которых (столов) сверху стояла надстройка из лотков или корзин [130], а на эти высящиеся надстройки, в свою очередь, под углом прикреплялись гибкие настольные лампы, чтобы каждый инспектор работал в узком кружке света как будто на дне половинчатой ямы. Ряд за рядом, уходящие в какую-то исчезающую точку у дальней стены помещения, в которую была врезана противоположная дверь. Так, еще того не зная, я и познакомился с помещением Углубленных инспекций, каких в основном здании РИЦа существовало несколько. А самое поразительное – тишина. В том помещении сидели минимум 150 мужчин и/или женщин, все – всецело сосредоточенные и занятые, и все же стояла такая тишина, что можно было расслышать скрип дверной петли, когда миз Нети-Нети прижала ее против пневматического доводчика. Эту-то тишину я запомнил лучше всего, так как она была разом и сенсорной, и неуместной: полная тишина, по очевидным причинам, чаще ассоциируется с пустотой, чем с большим количеством людей. Впрочем, и секунды не прошло, как мы уже продолжили свой запутанный путь, пока миз Нети-Нети походя приветствовала словом или кивком других кадровиков в их форменных светло-синих пиджаках, ведущих небольшие группки в другую сторону – что, если оглянуться назад, должно было насторожить меня еще больше, но не помню, чтобы я об этом задумывался; я все еще, так сказать, отходил от зрелища тех сосредоточенных инспекторов в полной тишине.
