Тут, наверное, еще нужно затронуть другой вопрос ключевой мотивации, тесно связанный с темой правдивости и доверия, поднятой в нескольких ¶ выше, а именно: с чего вдруг вообще документальные мемуары, если я в первую очередь автор художественной литературы? Не говоря уже о вопросе, зачем ограничивать мемуары одним давно прошедшим годом в изгнании от всего, что меня хотя бы отдаленно волновало или интересовало, когда я служил не более чем крошечным эфемерным машинным винтиком в огромной федеральной бюрократии [38]? Здесь может быть два разных правильных ответа, один – личный, второй – более литературный/гуманистический. В плане личного первым делом тянет сказать, что это просто не ваше дело… вот только один недостаток обращения непосредственно и лично к вам в наших культурных реалиях 2005 года заключается в том, что больше, как мы с вами знаем, не существует мало-мальски четкой черты между личным и публичным или, скорее, между личным и перформативным. Среди очевидных примеров: сетевые логи, реалити-шоу, камеры мобильных, чаты… не говоря уже о радикально возросшей популярности мемуаров как литературного жанра. Конечно, «популярность» в этом контексте – синоним прибыльности; и вообще-то в плане личных мотиваций должно уже хватать одного этого. Учтите, что в 2003 году аванс среднего автора [39] за мемуары был почти в 2,5 раза выше, чем за художественное произведение. Истина проста: я, как и многие другие американцы, понес в нестабильной экономике последних лет некоторые потери, и эти потери совпали во времени с увеличением моих финансовых обязательств параллельно с моими возрастом и ответственностью [40]; и тогда как самые разные американские писатели – и с некоторыми я знаком лично, включая одного, кому еще весной 2001 года лично одалживал деньги на элементарные бытовые расходы, – недавно сорвали банк на мемуарах [41], и я был бы полным лицемером, если бы притворялся, будто слежу и следую за рыночными силами меньше других.
Впрочем, как знают все зрелые люди, в человеческой душе могут сосуществовать очень разные мотивы и чувства. Такие мемуары, как «Бледный король», невозможно написать только из финансовых соображений. Один из парадоксов профессионального писательства – книги, написанные только ради денег и/или славы, почти никогда не приносят ни того, ни другого. Правда в том, что у нарратива, окружающего это предисловие, есть значительная общественная и художественная ценность. Может показаться, будто я много о себе мню, но смею вас заверить, я бы не стал и не смог вбухивать в «Бледного короля» три года тяжкого труда (плюс лишние пятнадцать месяцев на юридические и редакторские пляски с бубном), если бы сам в это не верил. Взгляните, например, на мысль, записанную в точности со слов мистера Девитта Гленденнинга – младшего, директора Регионального инспекционного центра Среднего Запада в основное время моей работы там:
Если знать точку зрения человека на налоги, можно определить и всю [его] философию. Налоговый кодекс, когда вы его узнаете поближе, воплотит для вас всю суть [человеческой] жизни: жадность, политику, власть, доброту, милосердие.
К качествам, которые приписывал кодексу мистер Гленденнинг, я с почтением добавлю еще одно: скука. Непрозрачность. Недружелюбность к пользователю.
Все это можно сформулировать по-другому. А если покажется суховато и заумно, это просто я так свожу все к самому абстрактному скелету:
1985 год – критический для американского налогообложения и правоприменения американского налогового кодекса Налоговой службой. Вкратце в тот год произошли не только фундаментальные изменения в оперативном мандате Службы, но и кульминация запутанной внутриведомственной битвы сторонников и противников активной автоматизации и компьютеризации налоговой системы. По сложным административным причинам именно Региональный инспекционный центр Среднего Запада стал одним из полей, где развернулась заключительная фаза этого сражения.
Но это только один аспект. Как отмечалось в сноске намного выше, в глубине под этой операционной битвой за человеческое/цифровое обеспечение соблюдения законодательства разворачивался конфликт за саму миссию и смысл Службы – конфликт, чьи последствия раскатились от коридоров власти в министерстве финансов и Трех Шестерках до самого застойного и захолустного окружного подразделения. На высочайших уровнях боролись, с одной стороны, традиционные, или «консервативные» [42], чиновники, считавшие налоги и их администрирование ареной социальной справедливости и гражданской добродетели, а с другой стороны – более прогрессивные, «прагматичные» законодатели, ценившие превыше всего рыночную модель, эффективность и максимальную отдачу вложений в годовой бюджет Службы. Если сводить к сути, вопрос стоял так: должна ли и в какой степени Налоговая работать как коммерческое предприятие?
