С другой стороны, само собой разумеется, что умеренность прежде всего. Нельзя все время сидеть в измененном состоянии сознания, удвоенным и осознающим, и ждать, будто дела будут сами делаться. Помню, к примеру, что так и не успел прочитать «Падение» Камю и на промежуточном экзамене по литературе отчуждения пришлось отболтаться – другими словами, я себя обманывал, как минимум в чем-то, – но не помню на этот счет каких-то особых чувств, не считая разве что циничного гадливого облегчения, когда ассистент профессора черкнул что-то типа «Местами интересно!» под «хорошо». В смысле, бессмысленный бред в ответ на бессмысленный бред. Но все же не поспоришь, что это было мощно – ощущение, что все важное где-то рядом и рано или поздно я смогу проснуться почти на ходу или на полуслове бессмысленного бреда и внезапно все осознать. Трудно объяснить. Сказать по правде, думаю, удвоение стало первым проблеском того стимула, который, как я верю, и помог мне прийти в Службу и к особым задачам и приоритетам нашего Регионального инспекционного центра. Это как-то связано с обращением внимания и способностью выбирать, на что надо обращать внимание, и осознавать этот выбор – сам факт, что выбор есть. Я не самый умный человек, но, думаю, в глубине души даже в тот жалкий расфокусированный период знал, что в моей жизни и во мне есть что-то куда важнее заурядных психологических позывов к удовольствию и тщеславию, которым я подчинялся. Что во мне есть глубины – не бредовые и не детские, но серьезные, и не абстрактные, а вообще-то куда реальнее моей одежды или имиджа, сияющие чуть ли не священным пламенем, – я сейчас серьезно; не пытаюсь рассказать драматичнее, чем было, – и что эти мои реальнейшие, глубочайшие частички зависят не от позывов или аппетитов, а от простого внимания, осознания, если только получится пробудиться в обычной жизни.
Но не получалось. Как я уже говорил, обычно не получалось даже вспомнить, что там было такого отчетливого или глубокого в моих осознаниях на дешевом зеленом кресле, оставшемся от прошлого жильца, когда он съехал, каком-то то ли сломанном, то ли с продавленной под подушками рамой и еще кренившемся, если откинуться, так что сидеть приходилось навытяжку, а это странное ощущение. Уже на следующее утро инцидент с удвоением скрывался в психическом тумане, особенно если я поздно вставал – то есть как обычно – и чуть не выкатывался с постели бегом в класс, даже не замечая ничего и никого по дороге. В сущности, я был из тех, кто боится опоздать, но как будто все равно всегда опаздывает. Если я куда-нибудь приходил с опозданием, то поначалу от напряжения и накрученности даже не мог уследить за тем, что происходит. Я знаю, что унаследовал страх перед опозданием от отца. Правда и то, что иногда повышенное осознание и удвоение могли зайти слишком далеко: «Теперь я осознаю, что осознаю, что очень странно сижу навытяжку, теперь я осознаю, что у меня чешется шея слева, теперь я осознаю, что раздумываю, почесать или нет, теперь я осознаю, что обращаю внимание на свои раздумья и ощущения от сомнений из-за вопроса, почесаться или нет, как эти ощущения и их осознания влияют на осознание силы зуда». В смысле, после некоего порога элемент выбора, на что обращать внимание при удвоении, терялся, а осознание как будто взрывалось целым зеркальным лабиринтом обдуманно прочувствованных ощущений, мыслей и осознания осознания их осознания. Это уже внимание без выбора – в смысле, утрата способности фокусироваться и концентрироваться только на чем-то одном, должен признаться, раз или два я настолько затерялся в лабиринте многоэтажных слоев осознания осознания, что сходил в туалет прямо на диване, – это было в колледже Линденхерста, где все жили по трое в квартире и в середине квартиры находилась полуголая «комната для общения», где и стоял диван, – что уже тогда казалось отчетливым знаком утраты базовых приоритетов и неспособности взять себя в руки. Сейчас у меня почему-то иногда мелькает в голове картинка, как я пытаюсь объяснить отцу, будто каким-то образом стал настолько сфокусированным и осознанным, что описался, но картинка обрывается ровно на том месте, когда он открывает рот для ответа, и я на 99 процентов уверен, что это не настоящее воспоминание – откуда он мог знать про диван в Линденхерсте?
Для протокола: я действительно скучаю по отцу и очень переживал из-за того, то произошло, и иногда мне бывает грустно от мысли, что он не видит, какую карьеру я выбрал, и как в результате изменился, и некоторые мои характеристики PP-47, и что мы не можем обсудить системы расходов и судебную бухгалтерию с намного более взрослой точки зрения.
