— Вы очень добры, шевалье, но и меня смущает одно обстоятельство.
— Какое же?
— Ведь те, о ком вы говорите, это и ваши друзья.
— Действительно, прекрасная рекомендация!
— Какие же неприятности я могу испытывать от связи с ними?
— Тысячу в одной!
— И какую же?
— Вам придется свою бедность поставить рядом с их богатством.
— Как бы я ни был беден, — заявил Луи де Фонтаньё, покраснев, — в этих господах я могу видеть всего лишь равных себе, с кем мое положение велит мне поддерживать дружеские отношения.
— Да, я понял теперь: вам нужны истины голые, как рабыни турецкого султана. Что ж, рассчитывайте на меня: я совлеку с них одежды и оставлю их перед зеркалом. Звание дворянина, в которое, как я прекрасно вижу, вы верите, это золотая монета, изготавливаемая из медных кружков; ценности у нее не больше, чем у талисмана; но, поскольку дворянин повержен на землю вместе с донжонами своих предков, не следует полагать, что нивелировщики выровнили почву, как они утверждают; их косы зазубрились о замковые камни сводов, об изваяние золотого тельца, и, пав ниц у его ног, они стали трудиться на него, они стали во сто крат преувеличивать его значимость; равенство столь же несбыточно в наше время, как и во времена наших отцов; нет больше знати и простолюдинов, но остаются богатые и бедные, и я полагаю, что поборники равенства скорее проиграли, чем выиграли… Родовая аристократия была, по сути, неплохой чертовкой; сколько раз я мог видеть, как ученость, талант и даже злонравие служили к ее выгоде! Числа — это отвлеченные понятия, рядом с которыми даже сам рассудок имеет жалкий вид: богатство и есть число; и если у вас нет звонкой монеты, которую вы можете противопоставить тем деньгам, что оно вам демонстрирует, вам придется платить разного рода подлостями, низостями и унижениями. Вас такое прельщает, мой юный друг? Говорите; у меня в памяти найдется много того, что вызовет у вас отвращение, ибо уже давно у меня более нет другой монеты. Напрасно вы будете вдыхать жизнь в ваше почившее дворянство: вам не оживить его, оно мертво, и мертво бесповоротно! Вы перешли из первого сословия в последнее; так примите же мужественно свою участь, как принимали участь оставаться простолюдинами те, кому не на что было купить дворянское звание; не рядитесь же в пороки, которые будут так же смешны на вашем челе, как таз брадобрея на голове Дон Кихота; раз вы бедны, раз вам нужно содержать мать, выдать замуж сестру, завоевать себе положение в обществе, подумайте обо всем этом и смиритесь, что вам следует быть трудолюбивым, бережливым и добродетельным; это неприятно, я понимаю; но с тех пор как стоит свет, эти три качества были уделом обираемого люда, к которому вы отныне принадлежите.
— Позвольте, шевалье, — сказал Луи де Фонтаньё, удивленно глядя на г-на де Монгла, — я вас больше не узнаю; у меня такое впечатление, словно я вижу перед собой одного из семи греческих мудрецов.
— Мое дорогое дитя, — произнес шевалье, кладя руку на плечо Луи, — когда передо мною нет ни юбки, ни бутылки, ни зеленого сукна, я поражаюсь здравомыслию, которое Бог вложил в мою голову; но уж поверьте мне, об этом здравомыслии я не уведомляю весь свет.
— Тем более я в долгу перед вами. Чем же я заслужил такое исключительное право?
— Вы мне понравились.
— В самом деле? — промолвил Луи де Фонтаньё, не в силах удержаться от смеха.
— Что же здесь удивительного? Любовницу выбирают по внешнему виду, так отчего же и друга не выбрать по тому же признаку? К тому же я еще и признателен вам, черт возьми! Вы стали для меня deus ex machina.
— Опять!.. Будет, господин де Монгла!..
— Вы не верите в мою признательность? Тем хуже! Чтобы пробить себе дорогу, нужно трудиться; чтобы трудиться, нужно любить жизнь; чтобы любить жизнь, необходимы иллюзии, только они не должны быть ни слишком длинными, ни слишком короткими — это как юбки у танцовщиц… Итак, мой юный друг, я преподнес вам урок; ступайте прочь; на вашем рабочем столе ждут разборки занятные короткие послания мэров, ждут изучения превосходные отчеты сельских стражников. Отчизна призывает вас! Идите же, спасайте Францию, а мне позвольте губить мою душу и все остальное!..
— Сожалею, что я так плохо соответствую вашей заботливости, шевалье, но я решительно настроен воспользоваться приглашением маркиза и занять свое место за его обеденным столом. Но, чтобы успокоить вашу совестливость, даю вам слово, что вовсе не так уж подвергаюсь опасности, как вы полагаете.
— Гм! — произнес г-н де Монгла. — В ваших словах чувствуется тайна; это словно полуоткрытая дверь подвала. Но тем не менее Боже меня сохрани выведывать ваш секрет!
— Мой секрет вы уже угадали, — сказал, смеясь, Луи де Фонтаньё. — Я безумно влюблен в Маргариту!
— Мой добрый друг, когда безумно влюблены в женщину, об этом не говорят, и тем более не говорят смеясь.
— Что поделаешь! Такая уж у меня привычка!
— Прекрасно! И вы не нуждаетесь в моих советах?
— Решительно нет, шевалье.
