— Нет, не совсем; он отделается тем, что недели две пролежит в постели и месяц посидит дома, а от моего удара у него останется только бледность, которая сделает его еще более привлекательным в глазах женщин. Но вернемся к нашему разговору. Если бы я был молод и так же красив, как наша очаровательная хозяйка, — продолжал шевалье, лаская кончиками пальцев затылок г-жи Бертран, — я бы мог допустить, что это участие, проявляемое вами ко мне, втолкнуло вас в этот кабинет за двадцать минут до назначенного часа; но я имею все основания не строить подобных иллюзий и усматриваю в вашем раннем приходе другую причину.
— Клянусь вам, шевалье…
— Не клянитесь, — сказал Монгла, поднося руку к карману своего жилета, откуда послышалось позвякивание луидоров в его пальцах.
— Что вы хотите этим сказать?
— Не правда ли, вы удивлены, что я еще не вернул вам те пятьдесят луидоров, которые вы столь любезно одолжили мне вчера утром?
— Господин де Монгла, — воскликнул Луи де Фонтаньё, очевидно уязвленный подобным подозрением, — вы обещали считать меня своим другом и, по правде говоря, уже забыли об этом!
— Почему так?
— Ваше предположение в высшей степени обидно, я бы сказал, оно оскорбительно, и потому я даже не соизволю опровергать его.
— Полноте! Вы славный молодой человек; мне нравятся ваши манеры, от них веет старыми добрыми временами, и, не будь рядом женщины, имеющей право на знаки внимания с моей стороны, я бы вас расцеловал! Но все же заберите вашу тысячу франков!
— И это после того, что вы мне сказали, шевалье? Нет уж!
— Это вторая услуга, какую вы должны мне оказать, молодой человек, иначе у нас может случиться ссора.
— Я не нуждаюсь в этих деньгах, шевалье.
— Вы что, желаете прослыть миллионером?.. Возьмите же эти деньги, которые ваши мать и сестра с трудом сэкономили за два или три года; держите же их и, советую вам, не позволяйте мне впредь занимать у вас.
— Почему же?
— Да потому что я искренне полюбил вас, и, если вы приучите меня быть вашим должником, все закончится весьма прискорбно для дружбы, которую я к вам питаю.
— О шевалье! Я всегда буду счастлив…
— Возможно; но, став вашим должником, я дойду до того, что, вполне естественно, буду говорить о вас дурно; так позвольте же мне пользоваться кошельком маркиза; по крайней мере, все, что я смогу сказать о нем, будет только злословием.
Затем, заметив, что г-жа Бертран с неослабным интересом смотрит на Луи де Фонтаньё, он обратился к ней:
— Какого черта, моя дорогая, вы так уставились на этого господина? Посмотрите хоть немножко в мою сторону, сделайте одолжение; или вам угодно заставить меня иметь дело с мадемуазель Маргаритой?
— О шевалье, — с упреком промолвил Луи де Фонтаньё.
— Как? Какая Маргарита? Мадемуазель Маргарита Жели? — переспросила г-жа Бертран с присущим женщинам любопытством.
— Конечно же, Маргарита Жели! Как будто в Шатодёне есть две Маргариты! Да, та самая мадемуазель Маргарита, которая пожирает этого молодого человека глазами, так же как это делаете сейчас вы, сударыня; та самая мадемуазель Маргарита, которая без ума от него, — вас это удовлетворяет?
— Да что вы такое говорите, шевалье? — воскликнул Луи де Фонтаньё, невольно покраснев.
— Что я говорю? Правду, как всегда, черт возьми! Однако правильно будет предостеречь вас.
— О чем?
— А о том, что мадемуазель Маргарита совсем без ума от вас и способна сегодня же вечером, прямо за ужином, где-нибудь между десертом и сыром, броситься вам на шею…
— О! Ваше предостережение чересчур льстит мне, шевалье, но я нисколько не верю в опасность, на которую вы обращаете мое внимание. Впрочем, если ваши предположения оправдаются, то, заверяю вас, я так холодно отнесусь ко всем шагам мадемуазель Маргариты, если они будут, что у ее возбуждения достанет сил, чтобы успокоиться.
— Та-та-та-та! Когда вы углядите под складками ее шелкового платья кругленькие ножки, обтянутые розовыми чулочками, а затем, перенеся свой взгляд кверху, увидите не менее круглую шейку, затерянную в волнах английских кружев; когда вы представите то, что находится на пути между двумя этими крайними точками, я не поручусь более за вас, как не ручаюсь за себя.
Луи де Фонтаньё хранил молчание. Он задумался не о перечисленных прелестях мадемуазель Маргариты — молодой человек совсем не прислушивался к болтовне старика, — а о данных ему заверениях маркиза, будто эта красивая девица имеет какие-то фантазии на его счет.
У него мелькнула мысль воспользоваться благосклонным к нему интересом любовницы г-на д’Эскомана, чтобы убедить его в недостойности этой молодой женщины.
Этот прекрасный план устранил всю нерешительность нашего героя.
— Ну что ж! — произнес он после минуты молчания, которой г-н де Монгла воспользовался для того, чтобы надоедать г-же Бертран. — Вы только что просили меня быть откровенным, шевалье. Так вот, признаюсь, я действительно пришел именно затем, чтобы спросить вашего совета.
