Не без явного умысла г-н де Монгла с такой настойчивостью добивался того, чтобы устроить в самом скором времени встречу двух любовников: он, как в открытой книге, читал в сердце г-на д’Эскомана. Ни искаженное лицо маркиза, ни игра его желваков ни разу не укрылись от внимания наблюдательного старика; он предчувствовал, что потеря любовницы вызовет страшную пустоту в душе, а особенно в привычном укладе жизни этого любителя удовольствий; он рассчитывал на его малодушие, чтобы заполнить эту пустоту в ущерб репутации законченного повесы, которой г-н д’Эскоман придавал такое значение.
Злоба, затаенная шевалье против маркиза, была бы удовлетворена, если бы ему, в свою очередь, удалось унизить его, показать всем, что эта будто бы бронзовая статуя стоит на глиняных ногах.
И если г-на д’Эскомана было так легко убедить, то виной тому были тайные чувства маркиза, заставившие его страстно желать то, что предлагал ему шевалье.
Во что бы то ни стало увидеть снова Маргариту — вот что с утра сильнее всего занимало его; он убеждал самого себя, что хочет оказаться рядом с ней якобы лишь для того, чтобы излить на нее свое презрение, чтобы увидеть ее у своих ног униженной, кающейся, молящей у него о прощении.
Однако на самом деле, как все рабы, оковы которых были разорваны не по их воле, он был вполне расположен к тому, чтобы увидеть спаянными вновь звенья своей цепи.
Луи де Фонтаньё жил в небольшой квартире, располагавшейся в нижнем этаже супрефектуры; она имела отдельную входную дверь, так что молодой человек мог входить и выходить, когда ему было угодно.
Около шести часов утра эта дверь тихо приоткрылась со всеми предосторожностями, к которым прибегает человек, когда он хочет выйти незамеченным; наружу высунулась женская головка; выждав минуту, когда постовой, прохаживавшийся вдоль дома, повернется спиной, женщина устремилась на улицу и скрылась в утренних сумерках.
Походка ее была легкой и быстрой; она жадно вдыхала полной грудью свежий утренний воздух, лицо ее выражало радость и оживление.
Вероятно, то, что она сейчас свободно, подчиняясь своему первому побуждению, принесла себя в дар, освежило ее душу, еще не полностью очерствевшую от дыхания разврата.
Несомненно, что ее увлечение Луи де Фонтаньё было всего лишь одной из необузданных прихотей, особенно свойственных женщинам, не научившимся подчинять свои желания законам стыдливости, а страсти — правилам долга; однако эта прихоть увлекла ее гораздо дальше, чем можно было предсказать.
Луи де Фонтаньё был первый по-настоящему молодой человек, с которым познакомилась Маргарита. Сердце и чувства г-на д’Эскомана и его друзей напоминали старика "в румянах и парике. Избыток жизненных сил, свежесть чувств, искренность в проявлении благодарности, свойственные двадцатилетнему человеку, стали для нее откровением. Ей открылось, что преждевременно состарившийся господин, сумасбродный и самодовольный, на которого прежде уходило все ее время, давал ей лишь смехотворную подделку под любовь. Ее охватил восторг, когда пестрые лохмотья, которыми была прикрыта эта подделка, мало-помалу спали, а ей открылся сияющий и прекрасный кумир, олицетворяющий волю.
Внезапно, когда перед ней распахнулись доселе неведомые ей горизонты, ее прихоть обратилась в страсть.
Она была опьянена счастьем; сердцу ее стало тесно в груди; несмотря на пронизывающий холод, она откинула вуаль, чтобы утренний ветерок освежил ей лицо, и пошла быстрым шагом. Ей показалось, что она не сможет дышать в тесной комнате заведения Бертрана; она вышла из города и направилась по тропинке, которая вела в сторону равнины; оказавшись среди поля, она села на противоположной стороне придорожного кювета и, как во времена своей юности, принялась гадать на маргаритках, спрашивая, любит ли пламенно ее тот, о ком она думала.
В любви куртизанок всегда есть что-то пасторальное или мистическое, если только к этой любви не примешиваются денежный расчет или тщеславие.
Был тот час, когда сельская местность пробуждается; в небе пели жаворонки; в бороздах кудахтали куропатки; по мере того как солнце освобождалось от завесы тумана, лежавшего на равнине, издали доносился звук колокольчиков, извещавший, что стада отправлялись на пастбища. Дорога оживлялась: крестьяне везли зерно и овощи на городской рынок, пастухи и пахари выходили на работы, а босские молочницы в своих длинных черно-белых полосатых накидках несли на головах жестяные кувшины с молоком.
Все останавливались и с удивлением рассматривали эту женщину, одетую в бархат и шелк, сидевшую на голой земле и в столь ранний час.
Маргариту утомило их любопытство, и она отправилась домой.
В дверях "Золотого солнца" ее встретил хозяин.
