Впрочем, в любовных историях, которые мы пытаемся описать, есть странные отклонения от нормы: если измена отвратительна сама по себе, то еще более отвратителен может быть выбор того, с кем тебе изменяют: у ревности есть свои антипатии и свои снисхождения.
Никакой другой соперник, никакой другой преемник не был бы столь неприятен г-ну д’Эскоману, как тот, кто еще прежде задел его самолюбие, а затем сыграл такую прекрасную роль в их поединке накануне.
Схватив шляпу, г-н д’Эскоман выбежал на улицу, не простившись с Маргаритой.
Вернувшись в особняк, он застал там ожидавшую его Эмму.
Сюзанна, подстерегавшая каждую новость, прямо или косвенно касавшуюся ее госпожи, далеко не последней узнала то, о чем говорил весь Шатодён; она поторопилась сообщить эту новость Эмме.
— Слава Всевышнему! — воскликнула молодая женщина. — Наконец-то мой муж вернется ко мне!
И она бросилась на колени, обратив к Небу горячие изъявления благодарности.
Сюзанна, хотя она и была ревностной католичкой, не присоединилась к этому славословию; в своем неверии в обращение грешников вообще, а г-на д’Эскомана в частности, она доходила до ожесточения; она продолжала сидеть и смотрела на свою госпожу с выражением материнского сострадания.
— Подождите, пусть он вернется в семейное лоно, и лишь потом велите заклать жирного тельца, — заметила она Эмме, — иначе мы весьма рискуем остаться с ненужной нам провизией.
Но г-жа д’Эскоман не хотела слушать подобных обескураживающих советов; как все те, кто страдает, она думала, что причина ее страданий — одна, и, нуждаясь в утешительной надежде, видела эту причину скорее в постороннем влиянии на своего мужа, нежели в нем самом; но вот причина устранена, и невозможно было бы полагать, чтобы не исчезли и ее последствия. И потому ее счастье напоминало настоящее опьянение; она плакала и смеялась одновременно, сжимала в объятиях Сюзанну и, на мгновение приостанавливая порывы своей радости, начинала строить воздушные замки, возводимые на том, что отныне должно было составлять ее супружескую жизнь.
Только когда ослабли ее первые восторги, г-жа д’Эскоман вспомнила о том, кто, по всей вероятности, и принудил ее мужа принять это добродетельное решение. И тогда она упрекнула Сюзанну за ее недавние подозрения по поводу искренности Луи де Фонтаньё, которыми старая служанка в самом деле поделилась накануне со своей госпожой.
Сюзанна, не задумываясь, признала свою вину, но при этом высказала опасение, что эта услуга обошлась не так уж дорого бедному молодому человеку; достойная гувернантка испытывала такую ненависть к Маргарите Жели, что даже считала ее способной на убийство ради мести.
В эту самую минуту маркиза услышала, что раздался звонок в дверь; разумеется, это пришел ее муж! Маркиза оставила Сюзанну, продолжавшую излагать свои суждения о повадках и чувствах развратных женщин, и побежала навстречу г-ну д’Эскоману. Когда он поднимался по первым ступенькам крыльца, она бросилась ему на шею и расцеловала его, как целуют того, кто возвращается после долгой разлуки.
Размышления, которым предавался г-н д’Эскоман по дороге, довели его ярость до предела. Этот нежный порыв Эммы, противоречивший тому, что происходило в его душе, лишь усилил его раздражение, извратившее в его глазах смысл этого поступка: он увидел в нем немой упрек или выражение оскорбительного сострадания; высвободившись из объятий Эммы, он грубо оттолкнул ее и прошел мимо, не сказав ей ни слова.
Маркиза потеряла равновесие, упала навзничь и разбила лоб о каменные плиты крыльца.
Прежде чем Сюзанна, издали видевшая эту сцену, подбежала к Эмме, бедняжка уже поднялась сама. Затем, несмотря на мольбы кормилицы, не позволившей ей это делать, она пошла за г-ном д’Эскоманом в его комнату и закрыла дверь изнутри на задвижку, чтобы остаться с ним наедине.
Не сказав жене ни слова покаяния при виде того, как по ее лицу сбегали две тонкие струйки крови, маркиз рухнул в кресло, скрестил ноги, опустил голову на ладонь, опершись локтем на наличник камина, и замер в позе, говорившей о его печальных раздумьях.
Перед своей женой он не считал нужным оставаться в маске, тяжким грузом лежавшей на его лице с самого утра; он отбросил ее и совершенно согнулся под бременем своего безумного и нелепого отчаяния.
— Вы страдаете, друг мой? — обратилась к нему маркиза, вытирая платком кровь, струящуюся из раны на лбу.
— Я? — отвечал маркиз тоном, противоречившим его словам. — Бог мой, да отчего же мне страдать?
— Не скрывайте от меня ничего, друг мой, — промолвила маркиза д’Эскоман. — Каковы бы ни были ваши печали и сколь ни далека я оттого, чтобы понять их причины, мой долг — утешить эти печали, заставить вас забыть их, если только мне это удастся. Возможно, другие захотят своей доли от ваших удовольствий, я же не хочу ничего иного, как разделить вашу боль… Я не дорожу другими своими супружескими правами, но это я отстаиваю и не уступлю никому. Доверьтесь же мне, умоляю вас! Говорите со мной так, как если бы вы говорили с другом или с сестрой. Если бы вы знали, как снисходительно сердце любящей женщины!
