Господин д’Эскоман попытался освободить свои ладони, которые Эмма взяла в свои руки. Он хотел таким образом скрыть слезы, которые текли из его глаз, казалось утративших способность плакать; сердце его, похоже, растаяло от звуков этого дружеского голоса.
Видя эти слезы, г-жа д’Эскоман уверила себя, что она совершенно определенно отвоевала своего мужа; в страстном порыве она во второй раз обняла его, и на этот раз он позволил ей это сделать.
— Плачь, плачь, — повторяла она, — слезы приносят облегчение. В течение столь долгого времени я не знала другого утешения!.. Для тебя это будет иначе; без сомнения, жертва, которую ты приносишь своему долгу, тяжела, но я рядом и постараюсь сделать ее для тебя менее тягостной и менее суровой… Боже мой! — продолжала она, увидев, что слезы маркиза усилились при этом упоминании о его прелюбодейной любви. — Боже мой! Может быть, я и не права в своем горячем желании, чтобы ты вернулся ко мне… Я тебя люблю так, что готова отказаться от своего счастья, если только оно может принести тебе огорчение. Но нет, мы будем счастливы вместе. Ты не в состоянии знать, сколько в моем сердце заключено нежности и любви, поскольку, наверное, тебя это никогда не заботило; но теперь ты узнаешь это… И к тому же, разве не красива и я тоже? Знаете ли вы, сударь, что мне только двадцать три года! О! Я хочу, чтобы ты ни о чем не жалел, я хочу, чтобы ты полюбил меня так, как никого еще не любил… Говорят, эти женщины знают секреты, как очаровывать вас, мужчин; мне неведомы эти секреты, да и неудивительно, ведь когда ты женился на мне, я была несмышленым и простодушным ребенком… Мой Бог! Нам следует говорить обо всем этом, раз такое приносит счастье. Но ты научишь меня этим секретам, ты должен их знать, и ты увидишь, как все легко, когда этого жаждет сердце!
Господин д’Эскоман не прерывал ее, слезы его сменились состоянием какой-то вялой задумчивости, он милостиво предоставил жене осыпать его ласками, которыми она сопровождала каждое из своих слов; когда она умолкла, он поцеловал ее и сказал, что ему более всего сейчас необходимы покой и уединение.
Эмма поспешила исполнить его желание. Когда она выходила из его комнаты, лицо ее, покрытое пятнами крови, радостно сияло. Сюзанна Мотте поджидала ее под дверью, сидя на ступеньках лестницы. Эмма со свойственной ей восторженностью произнесла:
— Ты ошибалась, Сюзанна. Он действительно вернулся ко мне, этот блудный сын!
Но едва г-жа д’Эскоман успела переступить за порог комнаты мужа, как этот блудный сын поспешил запереть за ней на задвижку дверь; лицо его оживилось, он бросился к секретеру и принялся стремительно писать следующее послание:
Он поставил внизу свои инициалы, а на конверте написал:
Пока Эмма сидела на его коленях, он не переставал думать о Маргарите; все страстные речи, в которых бедная женщина высказывала ему свою нежную привязанность, лишь еще больше возбудили в нем сожаления и разожгли его желания.
Любовь отождествлялась у него с Маргаритой, и ему казалось невозможным, что это чувство придет к нему откуда-нибудь еще.
Как у всех людей, лишенных воли из-за недостатков своего воспитания и отсутствия трудностей в жизни, его душа напрягалась тем больше, чем большее сопротивление он встречал; его избалованное ребяческое упрямство требовало, чтобы его гордыня получила удовлетворение.
Маркиз позвонил своему камердинеру и приказал ему отнести записку мадемуазель Маргарите.
Через полчаса Жермен вернулся.
Он застал прекрасную шатодёнку в раздражении, просто не поддающемся описанию. С распущенными волосами, с пылающими непривычным для нее пламенем глазами, она, как разъяренная тигрица в клетке, металась по своей комнате. Чтобы успокоить взбудораженные нервы, она била стекло и фарфор, принадлежавшие хозяину, и столь же безжалостно рвала собственные платья и кружева.
При ней находился г-н де Монгла, безуспешно пытавшийся успокоить ее.
Очевидно, на письмо, посланное ею утром, она получила от г-на де Фонтаньё совершенно неожиданный для нее ответ.
Она с нетерпением взяла записку маркиза, поданную ей Жерменом, прочитала ее, скомкала и бросила в камин.
— Скажите вашему господину, — вскричала она, — что он мне наскучил! Если я захочу путешествовать, то сделаю это без него.
Маркиз, и до этого бледный, узнав о решительном отказе Маргариты, сделался мертвенно-пепельным; он приказал закладывать лошадей, велел камердинеру собрать чемодан, снести его в карету и трогать.
На первой станции он сменил своих лошадей на почтовых и крикнул вознице: "На дорогу в Париж!"
