Гувернантка не обратила на молодого человека ни малейшего внимания; он не появлялся в особняке д’Эскомана с того самого дня, как маркиз представил его жене, а всем известная его связь с Маргаритой сделала его безопасным в глазах Сюзанны.
На следующий день, задолго до того как г-жа д’Эскоман приказала подавать экипаж для прогулки, Сюзанна уже заняла свой наблюдательный пункт позади пригорка справа от дороги, откуда она свободно могла обозревать ее всю.
Но вот появился экипаж; он четыре раза рысью проехал прогулочную аллею взад и вперед, однако при этом ни разу не останавливался, а к его дверцам никто не приближался.
Сюзанна сочла, что и на этот раз ее слежка была напрасной, как вдруг она опять столкнулась с Луи де Фонтаньё. Как ищейка навострив уши и принюхиваясь, она тут же с большим вниманием, чем это было накануне, принялась рассматривать этого любителя берегов реки Луар.
К своему большому удивлению, кормилица заметила на лице молодого человека следы глубокой тоски и признаки печали; как и на лице Эммы, на его лице лежала печать страдания; он был бледен и, казалось, поглощен какой-то одной мыслью.
Гувернантка поторопилась вернуться домой; кучер уже распрягал лошадей.
Она вошла в покои своей госпожи и застала ее еще более удрученной и грустной, чем прежде.
Сюзанна выступала за сильнодействующие средства.
— Отгадайте, сударыня, — неожиданно сказала она, — кого я только что спровадила.
— Кто бы это ни был, ты правильно сделала, моя добрая Сюзанна. Я так утомлена, что не желаю никого видеть.
— Да, но, когда я скажу вам имя посетителя, вы расцелуете меня в знак благодарности.
— Ну, говори же! У меня нет никакой охоты к шарадам.
— Понимаете ли, — скрестив руки, продолжала гувернантка, стараясь при помощи негодующего тона прикрыть свою ложь, — понимаете ли вы всю дерзость этого господинчика?
Бледные щеки Эммы покрылись красными пятнами; прежде чем Сюзанна закончила свою речь, она догадалась, о ком та говорила.
— Тот самый, что однажды оскорбил нас, — продолжала кормилица, — тот самый развратник, что срамится с бесстыднейшей из бесстыдниц, просил позволения видеться с вами! Как бы не так!
Гувернантка не стала распространяться дальше, хотя не в ее привычках было останавливаться так быстро.
Румянец на щеках Эммы внезапно исчез; она стала белой, как ее батистовый платок на шее, и живо прервала Сюзанну, попросив ее принести стакан воды.
Спускаясь в буфетную, кормилица была взволнована не меньше своей госпожи.
— Боже мой! Боже мой! — бормотала она. — Что же с нами будет?
Итак, Сюзанна в самом деле разгадала тайну своей госпожи.
Эмма испытывала к Луи де Фонтаньё чувство, с которым она решительно боролась, однако с каждым ее поражением оно все больше захватывало ее сердце, поскольку силы, требуемые для этой борьбы, у нее истощались.
С первой встречи с этим молодым человеком г-жа д’Эскоман живо заинтересовалась им. В нем отсутствовала та пошлость и то надутое самодовольство, какие она замечала в тех, с кем ей приходилось встречаться до этого; восторг, с каким она внимала его обещаниям отдать всего себя ее счастью, окончательно завоевали Луи де Фонтаньё особое место в мыслях Эммы; на следующий же день после его заверений в готовности приложить все усилия, чтобы вернуть ей мужа, она смогла удостовериться, что он сдержал свое слово; она ожидала его визита, уверяя себя, что желает лишь отблагодарить молодого человека за это неопровержимое доказательство его преданности и побеседовать с ним о неблагодарном Рауле; но, быть может, она уже подчинялась смутному внушению любви; быть может, зачаток чувства, брошенный в сердце г-жи д’Эскоман без ее ведома, уже давал первые ростки.
Но Луи де Фонтаньё не пришел к маркизе.
Он не пришел к ней, испытывая непреодолимое замешательство от того, что ему надо было предстать перед знатной дамой, с которой он осмелился говорить о любви, так легко изменив ей потом с обыкновенной гризеткой.
Но подобная застенчивость пошла ему на пользу более, чем самое ловкое проворство.
Сдержанность, которую он проявил, не придя требовать награду за оказанную им услугу, была отнесена за счет его чрезмерной чуткости; в глазах Эммы он стал истинным героем любви.
Госпожа д’Эскоман еще так мало знала свет, что и в замужестве не изжила дух монастырского пансиона; а всем известно, как такого рода герои прокладывают дорогу в умы пансионерок. Она думала о Луи де Фонтаньё днем и ночью, и дружба, которую она обещала Луи де Фонтаньё, дружба чистая и простая, которую она каждый день ожидала открыто разделить с ним, немало помогли ей преодолеть без особых последствий упадок духа, испытываемый ею в первые дни после отъезда мужа. В это самое время Сюзанна принялась, согласно своей тактике, лечить хозяйку чрезмерностью боли: она воспроизвела ей признания, которые, вероятно, г-н д’Эскоман никому никогда не делал. Вполне естественно, что тема Маргарита — Фонтаньё занимала немаловажное место в эпизодических рассказах кормилицы.
