Не думая о том, что своими проявлениями горя она может испугать хозяйку и значительно усугубить ее болезнь, кормилица устремилась к постели Эммы, приподняла больную, прижала к своей груди и стала осыпать ее лицо поцелуями и слезами. Сюзанне уже виделся призрак смерти; она готова была броситься между ним и его жертвой, упорно защищая ее и не позволяя отнять ее у себя, пусть даже разорванную на куски.
Затем послышались бессвязные слова, передававшие накал ее исступления, безумие ее отчаяния; они прерывались рыданиями и криками ярости, которые удар, нанесенный в материнское нутро, заставил исторгнуть эту дикую и примитивную натуру; она казалась страшной, а через мгновение становилась нежной; она то угрожала, то умоляла. Она принималась укачивать Эмму, как делала когда-то давно, перед тем как положить ее спящей в колыбельку. В первый раз она произнесла в ее присутствии имя Луи де Фонтаньё, не упрекнув молодую женщину за эту страсть, которую угрожавшая ей опасность делала простительной в глазах кормилицы. Более того, она принялась оправдывать Эмму и в неистовстве своей безутешности не только одобряла ее страсть, но еще и обещала ей, что эта страсть будет вознаграждена взаимностью, — как если бы кормилица занимала ребенка игрушкой, чтобы успокоить его крики.
— Умереть! — говорила она ей. — Тебе умереть раньше меня?! Да разве такое возможно? Да разве Господь Бог допустит такое? Да разве он не посылает зиму раньше весны? Господь Бог — это вам не врачи! Один он волен в том, чтобы мы жили или умирали. Врачи! — продолжала она с презрительной улыбкой. — Да разве мы нуждаемся в них? Разве я не подле тебя? Разве я обращалась к ним, когда ты болела прежде! Кто ухаживал за тобой, когда у тебя была ангина? Я! Ха-ха-ха! Врачи! Если бы они знали, как я смеюсь над тем, что они говорят!.. Ты поправишься… Да, она очень скоро поправится, моя дорогая Эмма… Я так этого хочу! Прежде всего не надо терзать свое сердце столькими огорчениями… Огорчения у тебя! Да отчего же, великий Боже? Да кто это вздумал запрещать тебе его любить, этого господина де Фонтаньё, если ты его любишь? Твой муж? Не он ли сам подавал тебе в этом пример! И к тому же не он ли принялся снова за свои бесстыдные делишки, с тех пор как ты заболела? Если и следует в кого-нибудь бросить камень, разве в тебя он должен попасть? Когда ты молода, нельзя жить без любви: она утешает нас, женщин, в наших печалях. Иначе невозможно; я прекрасно это знаю, я сама через все это прошла, как и другие (тут уж Сюзанна возвела на себя напраслину). Так будь же спокойна, — продолжала она. — Ты же знаешь, я никогда не давала тебе плохого совета. Так вот, поверь мне, когда я говорю тебе, что нужно избавиться от этих мерзких печалей, которые одни только повинны в твоем недуге. Ни у кого нет более чистой совести, чем у тебя; после всего того, что с тобой сделали, тебе все позволено. Давай же, воспрянь духом! Через несколько дней ты будешь здорова, а когда ты поправишься, то непременно исполнится все, что ты пожелаешь.
В это время Эмма находилась в том состоянии оцепенения, какое следует за лихорадочным возбуждением; восторженность гувернантки вначале ее скорее изумила, чем испугала; затем, когда та стала повторять имя, которое без конца нашептывало молодой женщине ее сердце, Эмма закрыла глаза, как бы опасаясь, что исчезнет такое утешительное сновидение, и уснула с улыбкой, почти успокоенная тем радужным будущим, которое на горизонте ее любви уже усмотрела кормилица, без труда разгадавшая сердечную тайну своей воспитанницы.
Легкое улучшение в состоянии больной, последовавшее за этим кризисом, убедило Сюзанну в ее самонадеянных предположениях, высказанных ею под влиянием отчаяния. В ее глазах доктор был уличен в явном невежестве; она не только перестала интересоваться его мнением о состоянии здоровья г-жи д’Эскоман, но и предпочитала отвечать с оскорбительной краткостью на вопросы, которые ему позволялось задавать ей по поводу того, что происходило после его предыдущего визита.
Легко догадаться, что Сюзанна не ограничилась лишь однократным испытанием целебных средств, принесших ей успех.
Каждый раз, оставшись наедине с Эммой — и Богу известно, испытывала ли она недостаток в предлогах, чтобы такое случалось как можно чаще, — кормилица неизменно переводила разговор на Луи де Фонтаньё; зная молодого человека крайне поверхностно, добрая женщина говорила о нем так, как будто она проникла в глубины его души; она награждала его всяческими добродетелями и приписывала ему всякого рода привлекательные черты; чтобы оправдать свою госпожу, Сюзанна не останавливалась ни перед каким преувеличением.
