Эмма поняла тогда, что лелеемое ею чувство несколько перешло границы дружбы, которые она ему установила; слушая, как Сюзанна, с целью как можно больше унизить г-на д’Эскомана в глазах его жены, описывает в свойственной ей живописной и образной манере страсть, соединившую Маргариту и Луи де Фонтаньё, молодая женщина чувствовала, как сердце ее сжималось, а глаза наполнялись слезами; это приводило ее в ужас.
Она противопоставила боли самое недейственное из всех лекарств; она говорила себе, что, в конце концов, г-н де Фонтаньё был волен выбрать ту любовницу, какая показалась ему привлекательной, что дружбу не должны сильно заботить такие мимолетные любовные связи; не убеждая себя, она старалась забыться.
И только по возвращении г-на д’Эскомана, когда сначала корысть, а затем прихоть привели мужа к ее ногам, Эмма поняла, что мысль, которой она вначале не придавала никакого значения, обратилась для нее в чувство, пустившее корни во всех уголках ее сердца.
Между ней и мужем отныне стал призрак, неумолимо преследующий ее; он сводил на нет все ее попытки избавиться от него, он не поддавался всем ее мольбам, он находил способ проникнуть сквозь ее веки в зрачки, когда она закрывала глаза, чтобы больше его не видеть. Этот образ шел за ней повсюду, он сопровождал ее, когда она гуляла вместе с мужем, он подслушивал их разговоры, он располагался в ее спальне, он становился на пороге алькова и со строгостью часового, беспрекословно выполняющего приказ, не позволял ее мужу перешагнуть этот порог.
Сколько раз, когда г-н д’Эскоман пытался поцеловать ее, он видел, что она с ужасом вздрагивает: Эмме казалось, что она ощущает, как к ее губам прикасаются пылающие губы призрака, которого ее растревоженное сознание наделяло плотью и жизнью.
И призрак этот не был немым: он обладал речью, внятной только сердцу Эммы, но внятной явственно; голосом, заставлявшим тело молодой женщины трепетать, как лист от порыва ветерка; словами, раздиравшими душу болью и упреками, если порой она пыталась избавиться от этого наваждения.
Под влиянием того, что происходило в воображении Эммы, это наваждение в течение недолгого времени стало достаточно сильным, чтобы властвовать над ее разумом, чтобы у нее не было мужества отказаться от того, в чем она испытывала потребность, даже когда это выходило за пределы ее мечтаний. Вот почему уже много раз, несмотря на упреки своей совести, Эмма возвращалась в то место, где она впервые встретила Луи де Фонтаньё и куда его приводили почти те же самые чувства, что были и у нее.
Из всех земных страстей Сюзанна понимала лишь две: любовь кормилицы к вскормленному ею ребенку, любовь, которой она прощала всякую крайность, и ту, которую жена могла испытывать к своему мужу, — эту она ограничивала самыми тесными рамками; ей казалось невозможным, чтобы скромная молодая девушка, с опущенными глазами, нежным голосом и стыдливой речью, как ей хотелось представлять себе Эмму, могла дойти до подобной безудержности чувств; она рассматривала такое как некую чудовищность, образчики которой могли представить лишь негодяи типа г-на д’Эскомана и г-на де Фонтаньё.
Так что Сюзанна была не только удивлена, но и испугана, когда глубокое душевное переживание, испытываемое Эммой, подействовало на ее здоровье; когда она увидела, что ее воспитанница, чахнувшая некоторое время, тяжело заболела.
Врач г-жи д’Эскоман искусно диагностировал причины ее недуга. Внутренние органы были задеты лишь косвенно, и болезнь проявлялась в виде нервной лихорадки и вспышек мозгового расстройства. Он заподозрил глубокое душевное потрясение и, разумеется, приписал его огорчениям, какие г-н д’Эскоман доставлял своей супруге.
Сюзанна, с которой ученый человек поделился своими впечатлениями, согласилась с ним; но в душе она начала чувствовать, что ее взгляды на супружескую любовь хозяйки ослабли и пошатнулись.
Сюзанна не допускала и мысли, чтобы кто-то другой, кроме нее, ухаживал за больной Эммой; целые ночи напролет она просиживала у нее в ногах, наполовину прикрытая складками широких занавесей, драпировавших постель, и при мерцающем свете ночника следила за всеми движениями, которые стесненное дыхание Эммы передавало ее груди; она погружалась в созерцание лица молодой женщины, все еще прелестного в своей бледности, и время от времени отбрасывала кружева подушки, чтобы лучше видеть его.
В одну из ночей, когда приступы лихорадки, окрасившей щеки больной румянцем, поддерживали ее в постоянном возбуждении, хотя она и дремала, Сюзанне показалось, что губы маркизы невыразимо нежно прошептали мужское имя.
Спустя несколько дней доктор, которого Сюзанна ежедневно с тревогой расспрашивала о состоянии своей госпожи, ничего не ответил ей и лишь многозначительно покачал головой.
Ни один катаклизм, потрясающий миры, не произвел бы большего действия на Сюзанну, чем этот немой приговор; она испустила ужасный крик, крик львицы, у которой охотники отнимают львят, и бросилась в спальню Эммы.
