Луи де Фонтаньё оказался в весьма затруднительном положении; собирая все свои силы перед тем как отправиться на улицу Кармелитов, он рассчитывал на ссору, на сцену, которую ему могла устроить Маргарита. Такая мягкость, такая покорность, которых он совсем не ожидал, заставляли его держаться с бесстрастным мужеством, что так трудно дается некоторым натурам; они вынуждали его усиливать притворную решительность, чтобы сделать ее наглядной; поэтому он привлек к себе на колени ту, что еще минуту назад отталкивал.
— Ты права, моя бедная девочка; ты страдаешь, я это вижу, и жизнь, которую я тебе создаю, должна тяготить тебя. Так зачем же продолжать ее?
Маргарита неправильно истолковала значение его двусмысленных слов.
— Зачем? Ты спрашиваешь, зачем? — отвечала она. — Да потому, что один твой поцелуй стоит всех моих страданий; потому, что ради него я готова идти хоть в ад; потому, что мне кажется, будто страдания и печали, на какие ты меня обрек, увеличивают его цену; потому, что сегодня, когда ты отказываешь мне не только в ласке, но даже в словах любви или в жалости, я люблю тебя еще сильнее, чем тогда, когда любила тебя так, что ты называл меня безумной.
Борьба началась, и назад хода уже не было.
В борьбе нравственной, равно как и физической, претит нанести только первый удар; слезы, как и кровь, опьяняют тех, кто заставляет их проливаться.
— Послушайте меня, Маргарита, — произнес Луи де Фонтаньё сухим тоном, который противоречил только что проявленной им нежности. — Вам известно случайное обстоятельство, ставшее причиной нашей связи; я всегда испытывал глубокое отвращение к тому, чтобы искать в любви лишь минутное наслаждение. И мне казалось, что наше случайное сближение не имело никакого основания продолжаться более одной ночи. По своей слабости, в которой я с тех пор часто и горько себя упрекал, я заглушил в себе этот голос сердца порядочного человека. Затем, узнавая вас ближе, я смог лучше оценить вас, открыв в вас те качества, каких и не мог подозревать. Поэтому я все еще надеялся, что вы сможете занять в моем сердце то место, какое я был бы счастлив предоставить вам. Но теперь, Маргарита, я чувствую себя не в состоянии далее продолжать эту постыдную комедию любви, ведь я не смогу разделить с вами это чувство, которое, скажу более, никогда и не испытывал к вам.
При первых же его словах Маргарита побледнела; она поднялась с его коленей и стала перед ним, пристально уставив угрюмый взгляд на рот молодого человека, как будто бы слова, исходившие оттуда, имели форму и цвет, а она пыталась разглядеть их.
— Что он говорит? — произнесла она, медленно проводя рукой по лбу, будто бы собирая свои мысли.
Затем рассудок ее, притупленный жестоким ударом, который только что был нанесен ей, стал проясняться, и она внезапно перешла от оцепенения к вспышкам криков и рыданий.
— Нет! Нет! — восклицала она. — Все это ложь!.. Ты говоришь, что не любил меня? Ложь! Да неужели я не смогла бы отличить любовь от равнодушия? Разве нелюбимой женщине говорят такие нежные слова, какие до сих пор еще звучат в моих ушах? Да полно же! Может быть, ты думаешь, что я потеряла память? Говорю же тебе: ты любил меня! Так не пытайся же придавать своему поведению ложный глянец порядочности; хочешь, я сама избавлю тебя от затруднительного признания и от стыда за обман, который ты собираешься совершить? Знаешь, я сама скажу за тебя всю правду: ты полюбил другую, я стесняю тебя, и ты прогоняешь меня! Вот и вся правда, и напрасно ты будешь противиться ей. Боже мой! Если б я могла знать, кто эта другая! Когда я узнаю, кто она, бойся за нее, предупреждаю! Я убью ее без всякой жалости и всяких сожалений! Бойся за нее, слышишь меня? Бойся за нее!
Маргарита произносила эти слова, размахивая над головой своего возлюбленного рукой, как будто бы в ней уже был кинжал; ноздри ее широко раздувались, глаза метали молнии, волосы от неистовости ее жестов рассыпались и начали развеваться вокруг головы, придавая молодой женщине, когда она говорила такое, столь страшный вид, что Луи де Фонтаньё почувствовал, как он бледнеет; но все же после угроз и проклятий нежные чувства в ней взяли верх и укротили ее дикое возбуждение.
Казалось, она вся сникла.
Упав на колени перед Луи де Фонтаньё, Маргарита обхватила его руки и принялась осыпать их поцелуями и обливать слезами:
— Нет, нет, нет, все это неправда! Это неправда! Ты хотел только испытать меня, посмеяться надо мной; ты сказал себе: "Дай-ка я посмотрю, любит ли меня эта безумная Маргарита так, как уверяет". Ты только хотел попугать меня. Боже мой! Да если тебе это нравится, если это веселит тебя, терзай меня, сколько твоей душе угодно. Разве я не твоя собственность, твоя вещь?.. А между тем, между тем… О! Как я страдаю! Поверь мне, я предпочла бы скорее умереть.
Сердце судьи не столь сурово, как сердце всякого, кто поглощен одним-единственным чувством, когда ничто не трогает это чувство.
Луи де Фонтаньё, готовый своей жизнью искупить слезинку из глаз г-жи д’Эскоман, и бровью не повел при виде корчившейся в рыданиях у его ног Маргариты.
