— Да, я знаю, ты готов меня ударить, избить за нее. Ах! Тебе вполне понятно, что это ее ты любишь… Хорошо, я замолчу; но все, что я выскажу тебе, будет говорить за меня, и, если ты бросаешь меня ради нее, то непременно увидишь, что всего лишь сменил одну распутную женщину на другую.
— Маргарита! — воскликнул Луи де Фонтаньё, схватив ее за горло, словно намеревался задушить. — Маргарита! Я убью тебя, если ты мне солгала.
— Пойдем же! — отвечала Маргарита. — Пойдем!
И она увлекла Луи де Фонтаньё на лестницу и стала подниматься по ней с лихорадочной поспешностью.
Все три двери на верхнем этаже были заперты.
Маргарита указала на одну из комнат, где жили подмастерья шляпника.
— Здесь и находится будуар госпожи маркизы д’Эско-ман, — громким голосом произнесла Маргарита, — здесь она и назначает свои любовные свидания.
— Свидания? Кому, великий Боже? — воскликнул молодой человек, уязвленный в самое сердце демоном ревности.
— Кому? Вот и спросишь у нее сам; должно быть, какому-то скромному мастеровому. Пока гризетка водится с дворянами, маркиза услаждается с мужланом; хорошо понятое равенство, не правда ли? Отвечай же, кто ты там: виконт, граф, барон? Я и не знаю уже, кто ты такой!
— Боже мой! Боже мой! — воскликнул Луи де Фонтаньё, закрывая лицо руками. — Мне кажется, что я в свою очередь схожу с ума!
И судорожно сжатыми пальцами он попытался открыть дверь, но она не поддавалась.
Между тем шум, поднятый Маргаритой, был услышан; все обитатели нижнего этажа уже поднимались по лестнице; из своей каморки вышла матушка Бригитта с внуком, и они изо всех сил старались помешать молодому человеку взломать дверь.
Маргарита поняла, что несколько секунд промедления сорвут задуманное ею мщение; она боялась, что ее любовник не поверит ее словам. Она столь грубо оттолкнула матушку Бригитту, что та упала навзничь, с той же силой она отстранила Луи де Фонтаньё, так что он перестал загораживать собою дверь, и одним ударом ноги выбила ее.
И тогда Луи де Фонтаньё увидел в узкой мансарде двух женщин; одна из них храбро выступила навстречу нападающим, и он узнал в ней Сюзанну Мотте; другая закрыла свое лицо руками, но по ее фигуре, по шелковистым белокурым локонам, выбившимся из-под шляпки, а заодно и по участившимся биениям своего собственного сердца Луи де Фонтаньё догадался, что это была Эмма.
Но Маргарита ошиблась в одном: в комнате не было и следа мужчины.
Более того, кровать, стоявшая в комнате, была отодвинута; на месте, где она прежде стояла, был разобран настил из плит, а перекрытие было освобождено от всей дранки и устилавших его кусков гипса, чтобы сделать как можно тоньше потолок, отделявший мансарду от комнаты, которая располагалась в нижнем этаже.
А комната эта как раз принадлежала Маргарите.
Обозрев все это и осознав, ради чего была проделана такая работа, Маргарита из просто бледной, какой она была до этого, стала мертвенно-бледной.
Именно Эмму и Сюзанну, которые затаились в убогой мансарде, смежной с каморкой матушки Бригитты, хотела показать Маргарита Луи де Фонтаньё.
Нам остается теперь объяснить, каким образом обе они попали туда.
Когда, как мы уже рассказывали, Эмма, для того чтобы утвердиться в своих сомнениях и усилить угрызения своей совести, воскресила в памяти воспоминания о бывшей любовнице своего мужа, сделав из них преграду для себя самой, Сюзанна приняла решение разрушить это препятствие.
Позднее гувернантка приводила себе превосходные доводы, чтобы оправдать странную роль, какую она играла в этих важнейших обстоятельствах своей жизни; но мы должны во имя правды заявить, что, решившись действовать таким образом, она не позволила себе более никаких сомнений. Она сгорела бы от стыда, если бы колебалась хоть одно мгновение. Тут для нее был вопрос жизни или смерти, и перед лицом него всякое возражение становилось преступлением против материнской любви. Выживет ли Эмма? Или болезнь, под гнетом которой изнемогала молодая женщина, доведет свое дело до конца? Вот какая задача, не позволявшая даже рассуждать, стояла перед гувернанткой; и фанатичная преданность Сюзанны к своей воспитаннице не давала ей возможности колебаться с решением. Религиозные убеждения старой кормилицы, убеждения, надо сказать, искренние, были заглушены той единственной мыслью, которая овладела ее сознанием. Непомерная горячность в любви может быть божественным проклятием; тем, кому дано ее испытывать, всегда полагают, что они ощущают в своей душе дыхание Господа, и воображают, что они подчиняются только ему; отсюда и некоторые преступления, едва ли не приближающиеся к добродетели.
