Он думал лишь об одном: дело двигалось к намеченной цели.
— Послушайте, Маргарита, — сказал он ледяным голосом, — будьте же благоразумны. Сейчас вы проклинаете меня, но позднее поймете: из-за того, что я был вашим настоящим другом, я не захотел, чтобы ваша молодость пропадала без взаимной любви, которой вы несомненно достойны.
— Моя молодость! Да разве ты не замечаешь, что пройдет еще десять минут и я поседею? Моя молодость! Э! Да что значит она для меня? Моя молодость — это ты, потому что моя жизнь — это опять-таки ты! Луи, Луи, ради Бога, люби меня, а если не любишь, то хотя бы скажи мне, что любишь меня!
— Это невозможно, Маргарита. Если до сих пор мое молчание было предосудительным, то в дальнейшем оно превратилось бы в преступное; уже две недели как я терзаюсь сомнениями, открыть ли вам правду о моих чувствах; вы только что сами признались, что мы достаточно настрадались за эти две недели, и ни вы, ни я не должны желать, чтобы эти страдания начались снова.
Но Маргарита не слушала его, а вернее, притворялась, будто не слышит.
— Ну, скажи мне, какой надо быть, чтобы понравиться тебе, — продолжала она. — Скажи мне, что надо сделать, чтобы внушить тебе такую любовь?.. Боже мой, да разве я когда-нибудь жаловалась, что ты недостаточно любишь меня?.. Но какой мне надо стать, какой надо быть, чтобы ты полюбил меня? Говори же! Мне кажется, что, для того чтобы не утратить твои поцелуи, я способна броситься в тигель литейщика и обрести там новую форму.
Луи де Фонтаньё не сдержал нетерпеливого жеста.
— Маргарита, — промолвил он, — если вы хотите продолжать наш разговор, то хоть немного облагоразумьтесь.
— Благоразумие — это хмель, которым опьяняются только дураки, — запальчиво отвечала Маргарита, — у меня никогда его не было, и я не хочу его иметь; я хочу только, чтобы ты любил меня, а если это выше твоих сил, то позволь мне хотя бы верить в это…
— Но чему это все послужит, бедное дитя? Нет, послушайте, я ухожу, а вернусь, когда вы успокоитесь.
— Ты не выйдешь отсюда! — воскликнула Маргарита и бросилась к двери. — Что станет со мной, когда ты уйдешь? Ты не выйдешь, я повторяю! Я уверена, что ты любишь другую, иначе бы ты не был так неумолим! О! Мне такое понятно; я ведь сама была с д’Эскоманом, не любя его, как сегодня ты не любишь меня, и Господь Бог наказывает меня. Однако я зла, тогда как ты добр, я ведь тебя знаю. Но признайся, что тебе посоветовали так поступить со мной, тебе так внушили, тебя подтолкнули на это. Так скажи же мне правду, признайся, и я сама отпущу тебя. Ты же хорошо знаешь: я не из тех женщин, что будут терпеть соперницу; скажи же мне все, признайся мне во всем, и я успокоюсь, как ты этого желаешь. Так не лги мне, отвечай: да или нет? Смотри мне прямо в лицо, как я смотрю на тебя.
— Если даже и так, разве это не мое право?
— Кто же у тебя его оспаривает? Ну, говори же! Хоть раз скажи мне правду! Поскольку это мой приговор, имей же смелость объявить его мне, палач!
— Маргарита, сейчас вы клевещете на меня; я никогда не лгал вам и никогда не говорил, что люблю вас; это так же верно, как и то, что если подобная сцена между нами — последняя, то вы ведь уже не в первый раз обвиняете меня в неискренности с вами.
— О! — воскликнула Маргарита с выражением Архимеда, решившего свою великую задачу. — О! Ведь это опять она!
— Да о ком вы говорите?
— О ней, о ней, о ней!
— О ком же?
— О госпоже маркизе д’Эскоман! Ах! Так ты остался верен ей? Так твое постоянство все еще продолжается? Боже мой! Боже мой! Ты отомстил мне так, как я и не ожидала.
— Бог отомстил вам? Отомстил вам за госпожу д’Эскоман? Да какая же связь может быть между ней и…
— Вы хотите сказать между ней и мною? Между знатной дамой и падшей женщиной? Вы это хотите сказать? Только, по правде говоря, я не очень-то знаю, к кому в данную минуту больше подходит это слово: ко мне или к ней. О! Как же несправедлив мир и как терпелив Господь! Ты бедна и в свои шестнадцать лет носишь лохмотья, к которым вы все не прикоснетесь даже кончиком ваших перчаток; и вот какой-то мужчина раскладывает перед тобой драгоценности и шали, рассыпается перед тобой в цветистых речах, позлащенных, как эти шали и драгоценности… Ты уступаешь, ты отдаешь свое тело; ты отдала бы его за кусок хлеба, а продаешь за золото, и вот ты уже падшая женщина!.. Эта же, напротив, рождена богатой, знатной, красивой; и те, что созданы из той же плоти и кости, красивее, быть может, чем она, уступают ей дорогу и смотрят на нее скорее с восхищением, чем с завистью; все то, чего можно захотеть, все то, чего можно пожелать, все то, о чем можно мечтать, Бог постарался ей дать; она все получила от него даром, что все же несколько лучше, чем получать такое за деньги мужчины; и вот, имея все, она начинает завидовать позору падшей женщины, но разве подобный позор, марающий честь той, не пятнает ее?..
— Замолчите, Маргарита! Ни слова более! Не произносите более имя всеми уважаемой женщины, иначе я не отвечаю за свои поступки.
