– У меня есть для вас один травяной сбор… – начала Анна.
– Что это? Успокоительное? Что-то, чтобы я не чувствовала боли? – Лицо женщины исказила презрительная гримаса. – Это твой ответ на житейские невзгоды, лекарь? Закрывать на них глаза? Не смотреть на то, что может причинить тебе боль?
Анне следовало бы оскорбиться, но она сохраняла хладнокровие.
– Успокоительное расслабит мышцы, чтобы ваше тело не боролось само с собой, сжимаясь в спазме. Вы сможете поесть, не заглатывая воздух, и несварение не будет сводить судорогой ваш желудок. Шея перестанет болеть из-за того, что вы держите голову слишком высоко, и кровь не будет пульсировать в висках, пытаясь проникнуть к сжавшимся сосудам.
– Полагаю, ты знаешь, что говоришь, – поежилась Ирина. – Можешь сказать Зое, что в моем доме всем известно о том, что ты явился по ее рекомендации. И, если со мной что-нибудь случится, виновата будет она. Приходи завтра.
Вернувшись на следующий день, Анна обнаружила Ирину в прежнем состоянии. Если боль немного и утихла, это можно было объяснить ночным отдыхом после приема успокаивающего травяного сбора. Ирина по-прежнему выглядела усталой и весьма раздраженной.
Позже Анна встретилась с ожидавшим ее Деметриосом, сыном Ирины. Он озабоченно поинтересовался состоянием здоровья матери. Анна легко могла понять, почему он привлек Елену.
– Как там мама? – требовательно спросил Деметриос.
– Думаю, ее снедают беспокойство и страх, – ответила Анна, стараясь не встречаться с ним взглядом, поскольку чувствовала, что ее совесть не совсем чиста.
– Чего же она боится? – Деметриос внимательно наблюдал за лекарем, скрывая любопытство под маской презрения.
– У каждого из нас есть свои страхи – как реальные, так и вымышленные, – ответила Анна. – Например, мы боимся, что, если начнется очередной Крестовый поход, Константинополь снова захватят. – Краем глаза она заметила, как он нетерпеливым жестом отмахнулся от ее слов. – Или что к союзу с Римом нас будут принуждать силой, – продолжила она, и на сей раз Деметриос остался неподвижным. – Мы опасаемся беспорядков и вспышек насилия в городе, – добавила Анна, тщательно взвешивая слова, – а также попыток узурпировать власть Михаила над Церковью. – Ее голос дрогнул. – Людьми, которые выступают категорически против союза с Римом.
Повисла напряженная тишина. Анна слышала, как в одной из соседних комнат слуга что-то уронил на покрытый плиткой пол.
– Узурпировать власть Михаила над Церковью? – спустя некоторое время переспросил Деметриос. – Что ты имеешь в виду? – Он заметно побледнел. – Михаил – император. Или ты хочешь сказать, что кто-то намерен узурпировать трон?
Сердце Анны бешено колотилось. Она встретилась с ним взглядом.
– Я?
– Это смешно! Занимайся медициной, – ощетинился Деметриос. – Ты ничего не знаешь о мире – и еще меньше о власти.
– Но что-то беспокоит вашу мать, – солгала она, лихорадочно придумывая, что бы еще сказать. – Что-то, что лишает ее сна и аппетита.
– Думаю, это лучше, чем приписывать ее болезнь какому-то греху, – сухо произнес Деметриос. Вдруг на его лице отразилась глубокая печаль. – Но если ты думаешь, что моя мать – трусиха, ты заблуждаешься. Я никогда не видел, чтобы она чего-то боялась.
«Конечно не видел», – подумала Анна. Страхи Ирины таились в ее душе, а не в разуме или теле. Как и большинство женщин, она боялась одиночества, боялась быть отвергнутой, боялась потерять мужчину, которого любила, боялась, что его уведет кто-нибудь вроде Зои.
В папском дворце в Витербо обвалился потолок. Разбившись на тысячу осколков, он рухнул на папу римского Иоанна Двадцать Первого, засыпав его обломками дерева, гипсом и крупными каменными глыбами. Новость о гибели понтифика ошеломила Рим и распространилась по всему христианскому миру. И снова католики лишились пастыря, через которого Господь указывал им путь.
Паломбара услышал эту новость во Влахернском дворце, во время аудиенции у императора. И теперь он стоял в одной из великолепных галерей, перед величественной статуей, одной из немногих сохранившихся после нашествия – о тех событиях напоминал лишь небольшой скол на руке, словно говоря о том, что все на свете подвержено влиянию времени и обстоятельств. Статуя была греческой, изваянной в дохристианские времена. Прекрасная полуобнаженная скульптура сбереглась, потому что в этот уголок дворца редко кто забредал.
Возвращаясь от больного, Анна шла по коридору и заметила епископа Паломбару. Но он так глубоко задумался, что не обратил на нее внимания. По его лицу она смогла прочесть, что красота древней статуи тронула его, с легкостью проникнув сквозь все заслоны, которые он воздвиг внутри себя.
Паломбара позволил этой статуе затронуть самые сокровенные струны его души. Какая-то часть его жаждала сильных эмоций, несмотря на то что они, несомненно, принесут ему боль. Но они ускользали от него. Анна поняла это, когда он повернулся к ней: на мгновение она увидела это в его глазах.
