Когда я сказалъ, что пришелъ узнать о здоровьи м-съ Гавишамъ, Сара, очевидно, съ минуту колебалась, не прогнать ли ей меня безъ дальнйшихъ разговоровъ. Но, испугавшись, очевидно, отвтственности, впустила меня и скоро пришла объявить, чтобы я шелъ наверхъ. Все кругомъ было неизмнно и миссъ Гавишамъ сидла одна.
— Ну? — сказала она, устремляя глаза на меня. — Я надюсь, что вамъ ничего не нужно? Больше вы ничего не получите.
— Нтъ, нтъ, миссъ Гавишамъ. Я только хотлъ сказать вамъ, что преуспваю въ своемъ дл и очень вамъ благодаренъ.
— Ну, ну, довольно! Приходите опять когда-нибудь; приходите въ свой день рожденья. Ай! — внезапно закричала она, поворачиваясь въ кресл ко мн,- вы ищете Эстеллу? Эге!
Я оглядывался… и дйствительно искалъ Эстеллу… и пробормоталъ, что, надюсь, она здорова.
— Она за границей, — отвчала миссъ Гавишамъ, — воспитывается тамъ, какъ лэди; теперь она далеко, ее не достанешь и красиве прежняго; вс ею восхищаются, кто только ее видитъ; вы скучаете по ней?
Въ ея послднихъ словахъ прозвучала такая злобная радость, и она такъ непріятно засмялась, что я не зналъ, что отвтить. Но она избавила меня отъ этого труда, прогнавъ меня съ глазъ долой. Когда ворота за мной затворились, я почувствовалъ сильне, чмъ когда-либо, что недоволенъ своимъ домомъ, ремесломъ и всмъ на свт.
Было уже очень темно, когда я пошелъ домой изъ города въ сопровожденіи м-ра Уопсля. За городомъ уже поднялся густой туманъ, и мы чуть не наткнулись на какого-то человка у заставы.
— Эге! — сказали мы въ одинъ голосъ, — вдь это Орликъ?
— Да, — отвчалъ онъ. — Я тутъ поджидалъ васъ на всякій случай, для компаніи.
— Вы запоздали, — замтилъ я.
— Да и вы также, — отвтилъ онъ, довольно резонно. — Кстати, опять палятъ изъ пушки.
— Съ понтона? — сказалъ я.
— Именно! одна изъ птицъ опять улетла изъ клтки. Въ сумерки стали палить, и вы сейчасъ услышите залпъ.
И, дйствительно, мы не прошли и нсколькихъ саженъ, когда донесся знакомый раскатъ выстрла, заглушаемый туманомъ, и тяжело прокатился вдоль низменнаго берега рки, какъ бы преслдуя и предостерегая бглецовъ.
…Втроемъ дошли мы до деревни. Дорога, но которой мы шли, вела мимо «Трехъ веселыхъ лодочниковъ», и насъ удивило, что въ кабачк еще сидли люди; было поздно — уже одиннадцать часовъ, дверь была отперта и свтились огни. М-ръ Уопсль заглянулъ туда, чтобы спросить, въ чемъ дло (предполагая, что захваченъ бглый каторжникъ), но выбжалъ сильно озабоченный.
— Бда, — сказалъ онъ, не останавливаясь, — у васъ въ дом не все благополучно, Пипъ. Побжимъ вс трое!
— Что случилось? — спросилъ я, поспшая за нимъ. Орликъ бжалъ рядомъ со мной.
— Хорошенько не понялъ. Кажется въ отсутствіе Джо въ домъ забрались воры. Предполагаютъ, бглые каторжники. Кто-то, говорятъ, пострадалъ.
Мы бжали со всхъ ногъ, такъ что разспрашивать было неудобно, и остановились только, когда вбжали въ кухню. Она была полна народу; вся деревня сбжалась; кто вошелъ въ домъ, кто остался на двор; былъ здсь также и докторъ, и самъ Джо, а около нихъ на полу нсколько женщинъ посреди кухни. Праздные зрители посторонились, когда я вошелъ, и на полу я увидлъ сестру, лежавшую безъ движенія. Она свалилась отъ страшнаго удара въ затылокъ, нанесеннаго неизвстной рукой, въ то время, какъ она стояла лицомъ къ печк: ей не суждено было больше свирпствовать на этомъ свт.
Джо пробылъ въ кабачк «Трехъ веселыхъ лодочниковъ» отъ восьми часовъ съ четвертью до девяти три четверти. Когда онъ вернулся домой въ десять часовъ безъ пяти минутъ, то нашелъ сестру уже на полу безъ движенія; онъ страшно испугался и сталъ звать на помощь. Въ дом ничего не было унесено, но возл сестры на полу лежали ножные кандалы, которые были распилены. Джо, осмотрлъ кандалы опытнымъ глазомъ кузнеца и объявилъ, что они распилены уже давно. Сосди думали, что сюда заходилъ каторжникъ, но другіе соглашались съ мнніемъ Джо. Трудно было сказать, въ какое именно время эти кандалы оставили тюрьму, которой несомннно когда-то принадлежали, но было ясно, что эти кандалы не были на ногахъ убжавшихъ наканун каторжниковъ. Кром того, одинъ изъ нихъ уже былъ пойманъ, и кандалы на немъ были цлы.
Зная то, что я зналъ, я вывелъ свое собственное заключеніе. Я думалъ, что это кандалы моего каторжника; я видлъ и слышалъ, какъ онъ распиливалъ ихъ на болот; но я ни минуты не винилъ его въ томъ, что случилось съ сестрой. Я былъ увренъ, что другіе завладли ими и воспользовались для такого жестокаго дла. Это сдлалъ или Орликъ, или тотъ неизвстный человкъ, который показывалъ мн пилу въ кабак.
