Онъ озирался съ растеряннымъ видомъ, какъ будто бы потерялъ нить въ своихъ воспоминаніяхъ; потомъ уставился опять въ огонь и продолжалъ:
— Не зачмъ распространяться объ этомъ, — сказалъ онъ, снова озираясь. — Время, которое я провелъ съ Компейсономъ, было самое тяжелое время въ моей жизни — этого достаточно. Говорилъ ли я вамъ, что меня судили — одного меня — хотя я жилъ съ Компейсономъ, за разные проступки?
Я отвчалъ:
— Нтъ.
„— Ну такъ вотъ меня судили и осудили. А ужъ по части того, чтобы быть въ подозрніи, то это случилось два или три раза въ теченіи четырехъ или пяти лтъ, что я провелъ съ нимъ; только доказательствъ не хватало. Наконецъ, я и Компейсонъ, мы оба были обвинены въ мошенничеств — но подозрнію въ сбыт краденыхъ денежныхъ бумагъ — и еще въ разныхъ другихъ длахъ. Компейсонъ говоритъ мн:
„— Защита порознь, сношеній никакихъ, и длу конецъ.
«А я былъ такъ бденъ, что продалъ всю одежду, какая у меня была, кром той, что оставалась на спин, чтобы заполучить Джагерса.
„Когда насъ посадили на скамью, я въ первый разъ замтилъ, какимъ джентльменомъ выглядлъ Компейсонъ съ своими кудрявыми волосами и чернымъ сюртукомъ и блымъ носовымъ платкомъ, и какимъ грубымъ негодяемъ казался я. Когда началось засданіе суда и стали допрашивать свидтелей, я замтилъ, съ какой тяжестью все ложилось на меня и какъ легко на него. Когда свидтели показывали, какъ было дло, то всегда оказывалось, что я заварилъ кашу и я же ее расхлебывалъ. Но когда стали говорить защитники, то для меня стало ясно, въ чемъ дло, потому что защитникъ Компейсена сказалъ:
„— Милордъ и джентльмены, здсь вы видите передъ собою двухъ лицъ, которыя уже на первый взглядъ отличаются одинъ отъ другого: одинъ, младшій, и хорошо воспитанный человкъ; другой, старшій и дурно воспитанный человкъ; одинъ, младшій, рдко участвуетъ во всхъ сдлкахъ, а только подозрвается; другой, старшій, душа всякой сдлки, и вина его ясна, какъ Божій день. Можете ли вы сомнваться, кто изъ нихъ «виновенъ», — кто изъ нихъ самый виновный?
Такъ онъ говорилъ все время. А когда дло дошло до приговора, то Компейсону просили дать смягчающія обстоятельства ради его хорошаго поведенія и дурной компаніи, въ которую онъ попалъ, а на мою долю досталось только одно слово: виновенъ. А когда я сказалъ Компейсону: «Когда мы выйдемъ изъ суда, я разобью теб рожу», Компейсонъ обратился къ судь за покровительствомъ, и между нимъ и мною посадили двоихъ полицейскихъ. А когда объявили приговоръ, оказалось, что его присудили къ семи годамъ, а меня къ четырнадцати, и судья пожаллъ его, потому де онъ случайно сбился съ пути, а меня судья призналъ неисправимымъ преступникомъ, который, конечно, пойдетъ и дальше на этомъ пути…
Онъ такъ разгорячился, передавая это, что вынулъ носовой платокъ и вытеръ лицо, шею и руки, прежде чмъ продолжалъ разсказъ:
«Я сказалъ Компейсону, что разобью ему рожу, и поклялся, что сдлаю это. Мы были заключены въ одной тюрьм, но я долго не могъ добраться до него, какъ ни старался. Наконецъ мн удалось подкрасться къ нему и раскроить ему одну щеку, но меня увидли, схватили и посадили на корабль. Трюмъ въ этомъ корабл не былъ очень страшенъ для того, кто умлъ плавать. Я убжалъ на берегъ и скрывался между могилъ, завидуя тмъ, кто въ нихъ лежалъ, когда впервые увидлъ моего мальчика!»
Онъ бросилъ на меня любовный взглядъ, отъ котораго онъ мн снова сталъ ненавистенъ, хотя передъ тмъ я очень жаллъ его.
«Изъ словъ моего мальчика я понялъ, что Компейсонъ тоже скрывается на болот. Честное слово, я думаю, что онъ убжалъ отъ страха, чтобы спастись отъ меня, не зная, что я тоже на берегу. Я изловилъ его. Я побилъ его и не далъ ему убжать. Разумется, ему до конца везло. Сказали: онъ убжалъ де, потерявъ голову отъ страха, спасаясь отъ меня, и наказаніе ему положили легкое. Меня же заковали въ желзо, судили и сослали на всю жизнь. Я не постоялъ за жизнь и вернулся сюда, милый мальчикъ и товарищъ Пипа».
— Умеръ онъ? — спросилъ я.
— Кто умеръ, милый мальчикъ?
— Комнейсонъ?
— Онъ надется, что я умеръ, если онъ только живъ; будьте въ этомъ уврены, — отвчалъ онъ съ гнвнымъ взглядомъ. — Я больше никогда о немъ не слышалъ.
Гербертъ писалъ карандашомъ на обложк книги. Онъ тихонько подвинулъ книжку ко мн, въ то время, какъ Провисъ закуривалъ трубку и стоялъ, глядя въ огонь. Я прочиталъ:
«Молодого Гавишама звали Артуръ. Компейсонъ — человкъ, разыгравшій роль возлюбленнаго миссъ Гавишамъ».
Я закрылъ книгу, слегка кивнулъ Герберту и отложилъ книгу въ сторону; но никто изъ насъ не сказалъ ни слова, и мы оба глядли на Провиса, который стоялъ и курилъ у огня.
Я промолчалъ и ршилъ, что никогда ни слова не скажу Провису про Эстеллу. Но я сказалъ Герберту, что прежде, чмъ ухать за границу, я долженъ повидаться и съ Эстеллой, и съ миссъ Гавишамъ. Я сказалъ ему это вечеромъ того дня, когда Провисъ разсказалъ намъ свою исторію. Я ршилъ отправиться на другой день въ Гичмондъ — и такъ и сдлалъ.
Когда я явился въ домъ м-съ Брандли, горничная Эстеллы пришла сказать мн, что Эстелла ухала въ провинцію.
— Куда?
