— Мы теперь большіе друзья съ нимъ, — сказалъ я.
— Да, я припоминаю; вы занимаетесь подъ руководствомъ его отца?
— Да.
Я неохотно подтвердилъ это, потому что мнѣ казалось, что это придаетъ мнѣ мальчишескій видъ, а она и безъ того обращалась со мной, какъ съ мальчикомъ.
— Послѣ перемѣны въ вашей жизни вы перемѣнили и товарищей, — сказала Эстелла.
— Конечно, — отвѣчалъ я.
— Иначе и быть не могло, — прибавила она высокомѣрнымъ тономъ, — та компанія, которая годилась для васъ прежде, теперь совсѣмъ не годится.
Хотя у меня въ душѣ не было большого желанія посѣтить Джо, но послѣ этого разговора оно совсѣмъ пропало.
— Вы тогда еще не знали объ ожидающемъ васъ счастіи? — спросила Эстелла.
— Нѣтъ, я ничего не зналъ.
Я напомнилъ ей, какъ она выходила изъ дому и приносила мнѣ пиво и мясо, но она сказала:
— Я не помню.
— Неужели не помните, что заставляли меня плакать? — спросилъ я.
— Нѣтъ, — отвѣчала она и покачала головой, озираясь кругомъ.
Я въ самомъ дѣлѣ думаю, что она этого но помнила, и отъ этого такъ огорчился, что готовъ былъ заплакать, — и эти слезы были бы горше первыхъ.
— Вы должны знать, — продолжала Эстелла, снисходя ко мнѣ, какъ къ мальчику, — что у меня нѣтъ сердца…
Я слыхалъ подобную болтовню и взялъ на себя смѣлость сказать, что я этому не вѣрю; что я лучше знаю, что не можетъ быть такой красоты безъ сердца.
— О, у меня есть сердце, безъ сомнѣнія, которое можно проколоть или прострѣлить, — сказала Эстелла:- и, конечно, если бы оно перестало биться, я перестала бы жить. Но вы знаете, что я хочу сказать. У меня нѣтъ мягкости, нѣтъ симпатіи, нѣтъ чувства… всякихъ такихъ пустяковъ.
Что такое пронеслось у меня въ умѣ въ то время, какъ она стояла и внимательно смотрѣла на меня? Что-нибудь, что я замѣтилъ въ миссъ Гавишамъ? Нѣтъ. Нѣкоторыми взглядами и жестами она напоминала миссъ Гавишамъ, какъ это часто бываетъ у дѣтей, которыя заимствуютъ многое у взрослыхъ, если неразлучно находятся при нихъ; впослѣдствіи, когда они вырастутъ, то дѣлаются похожими на нихъ. И однако я не замѣчалъ сходства съ миссъ Гавишамъ. Я снова взглянулъ на нее, и хотя она тоже на меня глядѣла, но впечатлѣніе не повторилось.
Что такое это было?
— Я говорю серьезно, — сказала Эстелла, не то, чтобы нахмурившись ея лобъ былъ слишкомъ гладокъ), но какъ бы омрачившись, — если намъ суждено часто бывать другъ съ другомъ, то вамъ лучше сразу этому повѣрить. Нѣтъ! — повелительно остановила она меня, когда я собирался раскрыть ротъ, — я не отдала своего сердца кому-нибудь другому. Я не способна любить.
Мы вернулись въ домъ, и тамъ я съ удивленіемъ услышалъ, что мой опекунъ пріѣхалъ къ миссъ Гавишамъ по дѣлу и вернется къ обѣду. Старинные подсвѣчники въ комнатѣ съ заплесневѣлымъ столомъ были зажжены, и миссъ Гавишамъ сидѣла въ креслѣ и дожидалась меня. Я, какъ въ старину, возилъ ее вокругъ распадающагося прахомъ подвѣнечнаго стола. Но въ этой похоронной комнатѣ Эстелла казалась блестящѣе и красивѣе, чѣмъ прежде, и я находился подъ ея очарованіемъ.
Время быстро проходило, наступилъ часъ обѣда, и Эстелла ушла переодѣться.
Когда мы остались вдвоемъ съ миссъ Гавишамъ, она шепотомъ спросила меня:
— Что, она красива, прекрасна? Вы восхищаетесь ею?
— Каждый, кто ее видитъ, долженъ восхищаться ею, миссъ Гавишамъ!
Она обвила рукой мою шею и наклонила мою голову къ себѣ.
— Любите ее, любите ее, любите ее! какъ она съ вами обращается?
Прежде, чѣмъ я успѣлъ отвѣтить (да и какъ бы я могъ отвѣтить на такой трудный вопросъ), она повторила:
— Любите ее, любите ее, любите ее! если она благосклонна къ вамъ, любите ее, если она оскорбляетъ васъ, любите ее. Слушайте, Пипъ! Я взяла ее въ пріемныя дочери затѣмъ, чтобы ее любили. Я воспитала ее такою, какою она стала, чтобы ее любили. Любите ее!
Она такъ часто повторяла это слово, что, безъ сомнѣнія, знала, что говорила; но если бы это слово было не любовь, а ненависть, отчаяніе… отмщеніе… горькая смерть — то и тогда могло бы звучать не болѣе похожимъ на проклятіе.
— Я скажу вамъ, — продолжала она тѣмъ же страстнымъ шепотомъ, — что такое истинная любовь. Это слѣпая преданность, безспорное самоуничиженіе, безпрекословное подчиненіе, довѣріе и вѣра вопреки насъ самихъ и вопреки всему свѣту; любить — это значитъ предать себя всѣмъ сердцемъ и всей душой обманщику, — какъ это сдѣлала я сама!
Она проговорила это и дико вскрикнула; поднявшись съ кресла, она дико замахала руками въ воздухѣ и упала бы, если бы я не подхватилъ ее на руки.
Все это произошло такъ быстро, что я не успѣлъ опомниться. Когда я усадилъ ее въ креслахъ, то почувствовалъ знакомый запахъ въ комнатѣ и, оглянувшись, увидѣлъ своего опекуна.
Миссъ Гавишамъ увидѣла его въ одно время со мной: она (какъ и всѣ другіе) боялась его. Она постаралась успокоиться и пробормотала, что онъ такъ точенъ, какъ всегда.
— Точность прежде всего, — сказалъ онъ, подходя къ намъ. — Какъ поживаете, Пипъ? Не покатать ли мнѣ васъ, миссъ Гавишамъ? Одинъ разокъ? Какъ вы сюда попали, Пипъ?
Я сказалъ ему, что пріѣхалъ, потому что миссъ Гавишамъ пожелала, чтобы я повидался съ Эстеллой. На что онъ отвѣчалъ:
