Мнѣ исполнилось двадцать три года. Я ни слова больше не услышалъ о томъ, что могло бы просвѣтить меня на счетъ моей блестящей будущности. Уже больше года, какъ Гербертъ и я разстались съ гостиницей Барнарда и жили въ другомъ мѣстѣ, въ Лондонѣ; мѣсто это называлось Темилъ. Передъ нашими окнами протекала рѣка. Занятія мои съ м-ромъ Покетъ были уже покончены, но мы продолжали быть друзьями. Не смотря на мою неспособность заняться какимъ-нибудь дѣломъ, — которая, надѣюсь, происходила только отъ безпечнаго и безпорядочнаго употребленія моихъ доходовъ, — я любилъ читать и аккуратно, нѣсколько часовъ въ день, посвящалъ чтенію. Дѣла Герберта процвѣтали, а во всемъ остальномъ не произошло никакой особенной перемѣны.
Гербертъ уѣхалъ по дѣлу въ Марсель во Францію. Я былъ одинъ и скучалъ. Въ уныніи и тревогѣ, постоянно надѣясь, что наступающій день расчиститъ мой путь, и постоянно разочарованный, я тосковалъ по моему веселому и словоохотливому товарищу.
Погода стояла ужасная: бурная и дождливая; дождливая и бурная; а на улицахъ грязь, грязь, грязь по колѣно. День за днемъ обширное, густое покрывало надвигалось надъ Лондономъ съ востока, и такъ и не расходилось, точно тамъ скопилась цѣлая вѣчность облаковъ и вѣтра. Такъ неистовы были порывы вихря, что въ городѣ съ высокихъ зданій срывало крыши, а въ деревняхъ деревья вырывались съ корнями, и отрывались крылья вѣтряныхъ мельницъ; съ береговъ моря доходили мрачные разсказы о кораблекрушеніяхъ и смерти. Сильные ливни сопровождали порывы вѣтра; тотъ день, о которомъ я хочу разсказать, былъ самый плохой изъ всѣхъ.
Теперь то мѣсто, гдѣ мы жили, гораздо лучше устроено, а тогда это была настоящая пустыня и вовсе не защищено со стороны рѣки. Мы жили въ верхнемъ этажѣ послѣдняго дома улицы, и вѣтеръ, налетая съ рѣки, потрясалъ домъ до основанія, точно пушечные залпы или морской прибой. Когда дождь ударялъ въ окна, я взглядывалъ на нихъ и воображалъ, что нахожусь на маякѣ, среди бушующаго моря. По временамъ дымъ вырывался изъ печки въ комнату и обратно, точно онъ не могъ рѣшиться выйти на улицу въ такую ночь; и, когда я отворилъ дверь и выглянулъ на лѣстницу, то оказалось, что фонарь, освѣщавшій ее, потухъ, а когда я, прикрывъ руками глаза, выглядывалъ въ темныя окна (открыть ихъ, хотя бы на минуту нельзя было и думать въ такой вѣтеръ и дождь), я видѣлъ, что лампы во дворѣ тоже были задуты, и что фонари на мостахъ и на набережной сотрясались подъ страшнымъ напоромъ вѣтра.
Я читалъ, положивъ передъ собою на столъ часы и рѣшивъ, что въ одиннадцать часовъ закрою книгу. Когда я закрылъ ее, часы собора Св. Павла, а также и многочисленные церковные часы въ городѣ — которые раньше, которые позже — пробили одиннадцать! Вѣтеръ перебивалъ ихъ звонъ; я прислушивался и дивился перебою вѣтра, какъ вдругъ я услышалъ шаги на лѣстницѣ. Что-то странное творилось со мною, я вздрогнулъ, и мнѣ представилось, что я слышу поступь моей покойной сестры. Ощущеніе это тотчасъ же исчезло, и я снова прислушался и снова заслышалъ шаги. Вспомнивъ тогда, что лампа на лѣстницѣ погасла, я взялъ свою лампу и вышелъ на лѣстницу. Кто бы ни шелъ, но при видѣ моей лампы онъ остановился, и воцарилась полная тишина.
— Тутъ кто-то есть? — спросилъ я, заглядывая внизъ.
— Да, — отвѣчалъ голосъ изъ мрачной глубины.
— Какой вамъ этажъ нуженъ?
— Самый верхній. М-ръ Пипъ?
— Меня такъ зовутъ. Что случилось?
— Ничего, — отвѣчалъ голосъ.
И человѣкъ сталъ подниматься.
Я стоялъ и держалъ лампу и свѣтилъ черезъ перила, а онъ медленно поднимался, пока попалъ въ кругъ свѣта, который бросала лампа. Въ это мгновеніе я увидѣлъ лицо, мнѣ незнакомое, глядѣвшее на меня съ такимъ выраженіемъ, точно видъ мой трогалъ и утѣшалъ его.
Подвигая лампу но мѣрѣ того, какъ человѣкъ подвигался, я замѣтилъ, что онъ тепло, хотя и просто одѣтъ — точно морской путешественникъ; что у него длинные, сѣдые волосы; что ему лѣтъ около шестидесяти; что онъ мускулистый человѣкъ, крѣпкій на ногахъ, и что лицо у него загорѣло и обвѣтрѣло отъ долгаго прерыванія на открытомъ воздухѣ. Когда онъ поднялся на послѣднюю площадку, и свѣтъ моей лампы озарилъ насъ обоихъ, я увидѣлъ съ какимъ-то тупымъ удивленіемъ, что онъ протягиваетъ мнѣ обѣ руки.
— Скажите, пожалуйста, какое у васъ до меня дѣло? — спросилъ я его.
— Какое дѣло? — повторилъ онъ, остановившись. — Ахъ! да! я объясню, въ чемъ мое дѣло, съ вашего позволенія.
— Вы желаете войти ко мнѣ?
— Да, — отвѣчалъ онъ;- я желаю войти къ вамъ, господинъ.
Я задалъ этотъ вопросъ довольно негостепріимно, потому что меня сердило довольное и сіяющее выраженіе его лица. Я сердился потому, что онъ какъ будто ждалъ, что я отвѣчу ему тѣмъ же. Но я провелъ его въ комнату, изъ которой только что вышелъ, и, поставивъ лампу на столъ, попросилъ его объясниться гкъ вѣжливо, какъ только могъ.
