— Видѣли ли вы вѣстника, котораго однажды посылали ко мнѣ, послѣ того какъ онъ выполнилъ свое порученіе?
— И въ глаза не видалъ. Да и не хотѣлъ его видѣть.
— Онъ честно выполнилъ порученіе и принесъ мнѣ двѣ однофунтовыхъ ассигнаціи. Я былъ тогда бѣдный мальчикъ, какъ вы знаете, и для бѣднаго мальчика это было цѣлое состояніе. Но съ тѣхъ поръ, я, какъ и вы, разбогатѣлъ, и позвольте мнѣ возвратить вамъ эти деньги. Вы можете подарить ихъ другому бѣдному мальчику.
Я вынулъ кошелекъ.
Онъ наблюдалъ за мной, пока я вынималъ кошелекъ и раскрывалъ его, и наблюдалъ какъ я вынималъ двѣ однофунтовыхъ ассигнаціи. Онѣ были чистыя и новыя, и я, развернувъ ихъ, подалъ ему. Не отрывая отъ меня глазъ, онъ взялъ бумажки, развернулъ ихъ, свертѣлъ въ трубочки и сжегъ на лампѣ, а пепелъ бросилъ на подносъ.
— Осмѣлюсь спросить васъ, — сказалъ онъ, не то хмурясь, не то ухмыляясь, — какимъ образомъ вы разбогатѣли съ тѣхъ поръ, какъ мы съ вами встрѣтились на томъ пустынномъ, холодномъ болотѣ?
— Какимъ образомъ?
— Да.
Онъ опорожнилъ стаканъ, всталъ и остановился у камина, положивъ на него тяжелую, смуглую руку. Онъ поставилъ ногу на рѣшетку камина, чтобы высушить и согрѣть ее, и отъ мокраго сапога пошелъ паръ; но онъ не глядѣлъ ни на сапогъ, ни на огонь, но пристально глядѣлъ на меня. И я вдругъ сталъ дрожать.
Когда губы мои раскрылись и выговорили какія-то слова, которыхъ не было слышно, я принудилъ себя сказать ему (хотя никогда не могъ явственно сдѣлать это), что мнѣ подарено имущество.
— Дозволено ли ничтожному червяку спросить: какого рода это имущество? — спросилъ онъ.
Я пролепеталъ:
— Не знаю.
— Дозволено ли ничтожному червяку спросить: чье это имущество?
Я снова пролепеталъ:
— Не знаю.
— Не могу ли я догадаться, какъ великъ вашъ доходъ съ тѣхъ поръ, какъ вы стали совершеннолѣтнимъ? Скажемъ первую цыфру! Пять?
Съ сильно бьющимся сердцемъ, я всталъ со стула и, ухватившись за его спинку, долго глядѣлъ на него.
— Что касается опекуна, — продолжалъ онъ, — вѣдь долженъ же былъ быть опекунъ, или кто-нибудь въ родѣ попечителя, пока вы были малолѣтнимъ, то, можетъ быть, это какой-нибудь нотаріусъ. Скажемъ первую букву его имени. Не будетъ ли то Д?
Истинное положеніе мое вдругъ ярко освѣтилось въ моихъ глазахъ; и всѣ его разочарованія, опасности, безчестіе, всякаго рода послѣдствія нахлынули на меня съ такой силой, что я чуть не задохся.
— Представьте себѣ, что довѣритель этого нотаріуса, имя котораго начинается съ Д и можетъ быть Джагерсъ, — представьте себѣ, что онъ прибылъ изъ-за моря въ Портсмутъ и высадился тамъ, и захотѣлъ пріѣхать къ вамъ. — Но какъ вы нашли меня, скажете вы. Ну, да! Какъ я нашелъ васъ? Да такъ, написалъ изъ Портсмута одному человѣку въ Лондонѣ и спросилъ вашъ адресъ. А какъ зовутъ этого человѣка? Его зовутъ Уэммикъ.
Я не могъ выговорить ни слова, хотя бы для спасенія своей жизни. Я стоялъ, держа одну руку на спинкѣ стула, а другую на груди, и мнѣ казалось, что я задыхаюсь, — я стоялъ и дико глядѣлъ на него, пока комната не закружилась у меня въ глазахъ. Я пошатнулся, но онъ поймалъ меня, притянулъ къ дивану, заставилъ опереться на подушки и, опустившись передо мной на одно колѣно, приблизилъ ко мнѣ лицо, которое я теперь хорошо вспомнилъ, и содрогнулся.
— Да, Пипъ, дорогой мальчикъ, я сдѣлалъ изъ васъ джентльмена! Да я сдѣлалъ это! Я поклялся въ то время, когда вы спасли меня, что, если я когда-нибудь заработаю гинею, гинея эта будетъ ваша. А впослѣдствіи поклялся, что если дѣла обогатятъ меня, то и вы будете богаты. Я жилъ впроголодь, чтобы вы жили въ довольствѣ. Я работалъ до изнеможенія, чтобы вамъ не надо было работать. Что жъ въ этомъ такого, дорогой мальчикъ? Развѣ я говорю это, чтобы вы благодарили меня? Ничуть! Я говорю это, чтобы вы знали, что тотъ загнанный до полусмерти несъ, котораго вы спасли отъ смерти, такъ преуспѣлъ, что могъ дать образованіе джентльмену… и этотъ джентльменъ — вы, Пипъ!
Ненависть, какую я питалъ къ этому человѣку, страхъ передъ нимъ, отвращеніе, съ какимъ я сторонился отъ него, не могли бы быть сильнѣе, если бы передо мной былъ какой-нибудь страшный звѣрь.
— Слушай, Пипъ. Я тебѣ второй отецъ. Ты мой сынъ — ты для меня больше, чѣмъ сынъ. Я копилъ деньги только затѣмъ, чтобы ты тратилъ ихъ. Когда я жилъ наемнымъ пастухомъ въ уединенномъ шалашѣ, не видя ничьихъ лицъ, кромѣ овечьихъ, пока не забылъ наконецъ, каковы лица у мужчинъ и женщинъ, мнѣ видѣлось только твое лицо. Я много разъ ронялъ ножъ, когда обѣдалъ или ужиналъ въ томъ шалашѣ, и говорилъ себѣ: «Вотъ опять мальчикъ глядитъ, какъ я ѣмъ и нью»! Я много разъ видѣлъ тебя тамъ такъ ясно, какъ видѣлъ на томъ туманномъ болотѣ. «Боже, накажи меня»! говорилъ я всякій разъ и выходилъ на воздухъ, чтобы сказать это подъ открытымъ небомъ: «но если я добуду свободу и деньги, я сдѣлаю этого мальчика джентльменомъ»! И я сдѣлалъ! Ну, взгляни на себя, дорогой мальчикъ! взгляни на эту квартиру, — она годится лорду! лорду! Ахъ! у тебя будетъ столько денегъ, что ты всѣхъ лордовъ заткнешь за поясъ!
