— Такъ жестокосердна, такъ жестокосердна! — стонала миссъ Гавишамъ, хватаясь за волосы.
— Кто училъ меня быть жестокосердной? — отвѣчала Эстелла. — Кто хвалилъ меня, когда я знала урокъ?
— Но какъ можешь ты быть гордой и жестокосердной со мною? — Миссъ Гавишамъ почти вскрикнула, протянувъ обѣ руки. — Эстелла, Эстелла, Эстелла! какъ можешь ты быть гордой и жестокосердной со мною?
Эстелла глядѣла на нее съ минуту, какъ бы въ тихомъ удивленіи, но ни мало не смутилась; и затѣмъ снова стала смотрѣть въ огонь.
— Не могу представить себѣ,- начала Эстелла послѣ минутнаго молчанія, — отчего вы такъ неблагоразумны, когда я пріѣхала повидаться съ вами послѣ разлуки. Я никогда не забывала вашихъ обидъ и ихъ причины. Я никогда не была невѣрна вамъ или вашимъ наставленіямъ. Я никогда не выказывала слабости, и вамъ не въ чемъ обвинять меня.
— Неужели было бы слабостью отвѣчать на мою любовь? — вскричала миссъ Гавишамъ. — Но, да, да, она это называетъ слабостью!
— Я начинаю думать, — проговорила Эстелла, задумчиво, послѣ минуты безмолвнаго удивленія, — что почти понимаю, какъ это все вышло. Если бы вы воспитали свою пріемную дочь въ полномъ мракѣ вашихъ покоевъ и никогда бы не показали ей, что такое дневной свѣтъ, — если бы вы сдѣлали это, а затѣмъ почему-нибудь пожелали бы, чтобы она понимала, что такое дневной свѣтъ, то были бы разочарованы и разсержены.
Миссъ Гавишамъ, закрывъ руками голову, сидѣла и тихо стонала, раскачиваясь изъ стороны въ сторону, но ни слова не отвѣчала.
— Поймите, — продолжала Эстелла, — что если бы вы научили ее съ той минуты, когда она начала понимать, что дневной свѣтъ существуетъ, но что онъ созданъ на то, чтобы быть ея врагомъ и губителемъ, и она должна избѣгать его, потому что онъ ослѣпилъ васъ и ослѣпитъ и ее, — если бы вы это сдѣлали, а затѣмъ почему-либо пожелали, чтобы она спокойно переносила дневной свѣтъ, — поймите, что она не могла бы этого перенести, а вы бы были разочарованы и разсержены.
Миссъ Гавишамъ сидѣла и слушала (или такъ казалось, потому что мнѣ не видно было ея лица), но попрежнему ничего не отвѣчала.
— Итакъ, — сказала Эстелла, — меня надо брать такою, какою вы меня сдѣлали. Успѣхъ не мой и неудача не моя.
Миссъ Гавишамъ незамѣтно съѣхала на полъ, усѣянный поблекшими свадебными воспоминаніями. Я воспользовался этой минутой, — я до сихъ поръ напрасно выжидалъ ее, — чтобы выйти изъ комнаты, рукой указавъ Эстеллѣ на миссъ Гавишамъ. Когда я выходилъ, Эстелла все еще стояла у большого камина и смотрѣла на огонь. Сѣдые волосы миссъ Гавишамъ, смѣшавшіеся съ свадебными украшеніями, представляли тяжелое зрѣлище.
Мнѣ невозможно перевернуть эту страницу въ моей жизни, не упомянувъ имени Бентли Друмля; я бы охотно, конечно, не писалъ о немъ.
Нѣсколько времени тому назадъ я поступилъ въ клубъ, называвшійся «Зяблики въ Рощѣ». Я никогда не могъ понять цѣли этого учрежденія, если только не считать за цѣль — дорогихъ обѣдовъ разъ въ двѣ недѣли, ссоръ другъ съ другомъ послѣ обѣда и опаиванія шестерыхъ слугъ до положенія ризъ. Однажды, когда почти всѣ Зяблики находились въ наличности, и когда ихъ добрыя чувства по обыкновенію выразилась въ томъ, что никто ни съ кѣмъ и ни въ чемъ не соглашался, предсѣдательствующій Зябликъ призвалъ всѣхъ къ порядку и заявилъ, что м-ръ Друмль еще не провозиласилъ тоста за какую-нибудь даму; согласно тождественнымъ постановленіямъ общества, сегодня былъ чередъ мистера Друмля. Мнѣ показалось, что онъ злобно покосился на меня въ то время, какъ наливали въ стаканы вино, но такъ какъ мы вообще не благоволили другъ къ другу, то я не обратилъ на это вниманія. Каково же было мое негодованіе и мое удивленіе, когда я услышалъ, что онъ предлагаетъ компаніи выпить за «Эстеллу»!
— Эстеллу, какъ ея фамилія? — спросилъ я.
— Не ваше дѣло, — отвѣчалъ Друмль.
— Гдѣ живетъ Эстелла? — спросилъ я. — Вы обязаны сказать это.
И, дѣйствительно, какъ Зябликъ, онъ былъ обязанъ это сдѣлать.
— Въ Ричмондѣ, джентльмены, — сказалъ Друмль, — и она очень красива.
— Много онъ смыслитъ въ красотѣ, низкій, жалкій идіотъ! — прошепталъ я Герберту.
— Я знакомъ съ этой дамой, — сказалъ Гербертъ черезъ столъ, когда тостъ былъ осушенъ.
— Неужели? — протянулъ Друмль.
— И я также знакомъ съ нею, — прибавилъ я, побагровѣвъ.
— Неужели? — повторилъ Друмль. — Скажите!
Онъ только и могъ отвѣтить, что «неужели» — этотъ тупоумный болванъ, но я такъ разсердился, какъ если бы онъ сказалъ что-нибудь остроумное, и немедленно всталъ съ мѣста, сказавъ, что со стороны Зяблика — непростительное нахальство предлагать выпить за здоровье совершенно незнакомой дамы. На это м-ръ Друмль, вздрогнувъ, спросилъ, — что я хочу этимъ сказать? На это я счелъ необходимымъ ему отвѣтить, — что онъ знаетъ, кажется, гдѣ меня найти [2].
