Такъ какъ человѣкъ не отвѣчалъ мнѣ, когда я спросилъ его, что онъ здѣсь дѣлаетъ, и отдѣлался молчаніемъ, я побѣжалъ въ караульню и попросилъ сторожа прійти поскорѣй, сообщивъ ему по дорогѣ о случаѣ на лѣстницѣ. Такъ какъ вѣтеръ былъ все такъ же силенъ, то мы боялись, что онъ задуетъ огонь въ фонарѣ, и не стали зажигать фонарей на лѣстницѣ, но осмотрѣли ее сверху до низу; нигдѣ никого не было. Мнѣ пришло въ голову, что человѣкъ могъ проскользнуть въ комнаты, и, зажегши свѣчу, я оставилъ сторожа съ фонаремъ у дверей и внимательно осмотрѣлъ квартиру, включая и ту комнату, гдѣ спалъ мой страшный гость. Все было тихо, и, безъ сомнѣнія, никого другого въ квартирѣ не было.
Меня смущала мысль, что на лѣстницу какъ разъ въ эту ночь забрался бродяга, и я спросилъ у сторожа, — въ надеждѣ выяснить себѣ положеніе, — не пропускалъ ли онъ сквозь ворота какого-нибудь джентльмена, который былъ навеселѣ?
— Да, — отвѣчалъ онъ; — въ разное время ночи троихъ. Одинъ жилъ въ Фонтенъ-кортѣ, а двое другихъ въ Лонѣ.
И онъ видѣлъ, какъ всѣ они вернулись домой.
— Ночь была такая бурная, сэръ, — говорилъ сторожъ, отдавая мнѣ стаканъ, такъ какъ я угостилъ его ромомъ, — что очень немногіе проходили черезъ мои ворота. Кромѣ тѣхъ троихъ джентльменовъ, которыхъ я вамъ назвалъ, никого другого не было; но въ одиннадцать часовъ васъ спрашивалъ какой-то незнакомецъ.
— Мой дядя, — пробормоталъ я. — Да.
— Вы видѣли его, сэръ?
— Да. О, да.
— И того человѣка, который его провожалъ?
— Человѣка, который его провожалъ? — переспросилъ я.
— Да, я думалъ, что этотъ человѣкъ шелъ вмѣстѣ съ нимъ, — отвѣчалъ сторожъ. — Человѣкъ остановился, когда онъ меня разспрашивалъ, и пошелъ за нимъ опять, когда онъ направился сюда.
— Какого рода человѣкъ?
Сторожъ не обратилъ вниманія, по ему показалось, что это былъ рабочій человѣкъ. Сторожъ, конечно, не придавалъ этому обстоятельству такого значенія, какъ я: у него не было такихъ основаній для безпокойства, какъ у меня.
Отпустивъ его, я зажегъ огонь въ каминѣ и задремалъ около него. Мнѣ показалось, что я проспалъ цѣлую ночь, когда пробило шесть часовъ.
Наконецъ пришли старуха и ея племянница и удивились тому, что я всталъ и растопилъ каминъ. Я сообщилъ имъ, что ночью ко мнѣ пріѣхалъ дядя и теперь спитъ; вслѣдствіе его пріѣзда необходимо приготовить другой завтракъ. Послѣ того я вымылся и одѣлся, — пока онѣ колотили по мебели и поднимали тучу пыли, — и такимъ образомъ, — не то въ полуснѣ, не то наяву, — я очутился снова у камина и сталъ ждать къ завтраку своего незваннаго гостя.
Наконецъ дверь растворилась, и онъ вошелъ. Я не могъ вынести его вида, который показался мнѣ днемъ еще хуже, чѣмъ ночью.
— Я даже не знаю, — сказалъ я, говоря шепотомъ въ то время, когда онъ усаживался за столъ, — какъ васъ звать. Я говорю постороннимъ людямъ, что вы мой дядя.
— Отлично, дружище! Зовите меня дядей.
— Но вы приняли какую-нибудь фамилію?
— Да, дружище. Я назвался Провисъ.
— Вы хотите оставить за собой это имя?
— Почему же нѣтъ? Оно такъ же хорошо, какъ и всякое другое, если только вы не предпочитаете другого.
— Какъ ваша настоящая фамилія? — спросилъ я его шопотомъ.
— Магвичъ, — отвѣчалъ онъ, также шепотомъ: — крещенъ Авелемъ.
— Чѣмъ вы занимались, чѣмъ были?
— Ничтожнымъ червякомъ, дружище.
Онъ отвѣчалъ очень серьезно и произнесъ эти слова такъ, какъ будто они въ самомъ дѣлѣ означали что-нибудь важное.
— Когда вы пришли въ Темпль прошлою ночью и спрашивали у воротъ у сторожа, гдѣ я живу, съ вами никого не было?
— Со мной?.. Нѣтъ, дружище, никого.
— Но кто-то прошелъ съ вами?
— Я не обратилъ особеннаго вниманія, но зная здѣшнихъ порядковъ. Но думаю, что кто-то подошелъ къ воротамъ вмѣстѣ со мной.
— Васъ знаютъ въ Лондонѣ?
— Надѣюсь, нѣтъ! — отвѣчалъ онъ, щелкнувъ себя указательнымъ пальцемъ по горлу съ такимъ жестомъ, отъ котораго меня бросило въ жаръ и холодъ.
— Но прежде васъ знавали въ Лондонѣ?
— Мало. Я работалъ больше въ провинціи.
— А судили васъ въ Лондонѣ?
— Меня судили много разъ, — сказалъ онъ, зорко взглядывая на меня.
— Въ послѣдній разъ.
Онъ кивнулъ головой.
— Впервые тогда познакомился съ м-ромъ Джагерсомъ. Джагерсъ защищалъ меня.
У меня вертѣлось на губахъ спросить его, за что его судили, но онъ взялъ ножъ и помахалъ имъ со словами:
— Что бы я ни сдѣлалъ, я за все уже отбылъ наказаніе и расплатился.
Послѣ того онъ принялся за завтракъ.
Ѣлъ онъ съ жадностью, на которую очень непріятно было смотрѣть, и вообще всѣ его движенія были грубы, шумны и алчны.
Послѣ завтрака, онъ вынулъ изъ кармана большой толстый портфель, набитый бумагами, и кинулъ его на столъ.
