„— Ну такъ вотъ меня судили и осудили. А ужъ по части того, чтобы быть въ подозрѣніи, то это случилось два или три раза въ теченіи четырехъ или пяти лѣтъ, что я провелъ съ нимъ; только доказательствъ не хватало. Наконецъ, я и Компейсонъ, мы оба были обвинены въ мошенничествѣ — но подозрѣнію въ сбытѣ краденыхъ денежныхъ бумагъ — и еще въ разныхъ другихъ дѣлахъ. Компейсонъ говоритъ мнѣ:
„— Защита порознь, сношеній никакихъ, и дѣлу конецъ.
«А я былъ такъ бѣденъ, что продалъ всю одежду, какая у меня была, кромѣ той, что оставалась на спинѣ, чтобы заполучить Джагерса.
„Когда насъ посадили на скамью, я въ первый разъ замѣтилъ, какимъ джентльменомъ выглядѣлъ Компейсонъ съ своими кудрявыми волосами и чернымъ сюртукомъ и бѣлымъ носовымъ платкомъ, и какимъ грубымъ негодяемъ казался я. Когда началось засѣданіе суда и стали допрашивать свидѣтелей, я замѣтилъ, съ какой тяжестью все ложилось на меня и какъ легко на него. Когда свидѣтели показывали, какъ было дѣло, то всегда оказывалось, что я заварилъ кашу и я же ее расхлебывалъ. Но когда стали говорить защитники, то для меня стало ясно, въ чемъ дѣло, потому что защитникъ Компейсена сказалъ:
„— Милордъ и джентльмены, здѣсь вы видите передъ собою двухъ лицъ, которыя уже на первый взглядъ отличаются одинъ отъ другого: одинъ, младшій, и хорошо воспитанный человѣкъ; другой, старшій и дурно воспитанный человѣкъ; одинъ, младшій, рѣдко участвуетъ во всѣхъ сдѣлкахъ, а только подозрѣвается; другой, старшій, душа всякой сдѣлки, и вина его ясна, какъ Божій день. Можете ли вы сомнѣваться, кто изъ нихъ «виновенъ», — кто изъ нихъ самый виновный?
Такъ онъ говорилъ все время. А когда дѣло дошло до приговора, то Компейсону просили дать смягчающія обстоятельства ради его хорошаго поведенія и дурной компаніи, въ которую онъ попалъ, а на мою долю досталось только одно слово: виновенъ. А когда я сказалъ Компейсону: «Когда мы выйдемъ изъ суда, я разобью тебѣ рожу», Компейсонъ обратился къ судьѣ за покровительствомъ, и между нимъ и мною посадили двоихъ полицейскихъ. А когда объявили приговоръ, оказалось, что его присудили къ семи годамъ, а меня къ четырнадцати, и судья пожалѣлъ его, потому де онъ случайно сбился съ пути, а меня судья призналъ неисправимымъ преступникомъ, который, конечно, пойдетъ и дальше на этомъ пути…
Онъ такъ разгорячился, передавая это, что вынулъ носовой платокъ и вытеръ лицо, шею и руки, прежде чѣмъ продолжалъ разсказъ:
«Я сказалъ Компейсону, что разобью ему рожу, и поклялся, что сдѣлаю это. Мы были заключены въ одной тюрьмѣ, но я долго не могъ добраться до него, какъ ни старался. Наконецъ мнѣ удалось подкрасться къ нему и раскроить ему одну щеку, но меня увидѣли, схватили и посадили на корабль. Трюмъ въ этомъ кораблѣ не былъ очень страшенъ для того, кто умѣлъ плавать. Я убѣжалъ на берегъ и скрывался между могилъ, завидуя тѣмъ, кто въ нихъ лежалъ, когда впервые увидѣлъ моего мальчика!»
Онъ бросилъ на меня любовный взглядъ, отъ котораго онъ мнѣ снова сталъ ненавистенъ, хотя передъ тѣмъ я очень жалѣлъ его.
«Изъ словъ моего мальчика я понялъ, что Компейсонъ тоже скрывается на болотѣ. Честное слово, я думаю, что онъ убѣжалъ отъ страха, чтобы спастись отъ меня, не зная, что я тоже на берегу. Я изловилъ его. Я побилъ его и не далъ ему убѣжать. Разумѣется, ему до конца везло. Сказали: онъ убѣжалъ де, потерявъ голову отъ страха, спасаясь отъ меня, и наказаніе ему положили легкое. Меня же заковали въ желѣзо, судили и сослали на всю жизнь. Я не постоялъ за жизнь и вернулся сюда, милый мальчикъ и товарищъ Пипа».
— Умеръ онъ? — спросилъ я.
— Кто умеръ, милый мальчикъ?
— Комнейсонъ?
— Онъ надѣется, что я умеръ, если онъ только живъ; будьте въ этомъ увѣрены, — отвѣчалъ онъ съ гнѣвнымъ взглядомъ. — Я больше никогда о немъ не слышалъ.
Гербертъ писалъ карандашомъ на обложкѣ книги. Онъ тихонько подвинулъ книжку ко мнѣ, въ то время, какъ Провисъ закуривалъ трубку и стоялъ, глядя въ огонь. Я прочиталъ:
«Молодого Гавишама звали Артуръ. Компейсонъ — человѣкъ, разыгравшій роль возлюбленнаго миссъ Гавишамъ».
Я закрылъ книгу, слегка кивнулъ Герберту и отложилъ книгу въ сторону; но никто изъ насъ не сказалъ ни слова, и мы оба глядѣли на Провиса, который стоялъ и курилъ у огня.
Я промолчалъ и рѣшилъ, что никогда ни слова не скажу Провису про Эстеллу. Но я сказалъ Герберту, что прежде, чѣмъ уѣхать за границу, я долженъ повидаться и съ Эстеллой, и съ миссъ Гавишамъ. Я сказалъ ему это вечеромъ того дня, когда Провисъ разсказалъ намъ свою исторію. Я рѣшилъ отправиться на другой день въ Гичмондъ — и такъ и сдѣлалъ.
Когда я явился въ домъ м-съ Брандли, горничная Эстеллы пришла сказать мнѣ, что Эстелла уѣхала въ провинцію.
— Куда?
— Къ миссъ Гавишамъ, по обыкновенію.
— Не совсѣмъ по обыкновенію, — замѣтилъ я, — потому что до сихъ поръ она никогда не ѣздила туда безъ меня. А когда же она вернется?
Отвѣтъ былъ такой сдержанный, что только усилилъ мое смущеніе, такъ какъ горничная объявила, что барышня вернется сюда не на долго.
