Словами нельзя выразить того, что я чувствовалъ во все это время; страшная тайна тяготила меня. Когда онъ засыпалъ по вечерамъ, держась мускулистыми руками за ручки креселъ и съ опущенной на грудь плѣшивой головой, изборожденной глубокими морщинами, я сидѣлъ и смотрѣлъ на него, ломая голову надъ тѣмъ, что именно онъ натворилъ, и обвиняя его во всевозможныхъ преступленіяхъ, пока наконецъ мною не овладѣло желаніе вскочить и убѣжать отъ него. Съ каждымъ часомъ росло мое отвращеніе къ нему, и я думаю даже, что бросилъ бы его съ самаго начала изъ чувства страха, не смотря на все, что онъ для меня сдѣлалъ, и несмотря на опасность, которой онъ подвергался, если бы не зналъ, что Гербертъ долженъ скоро вернуться. Однажды ночью я даже вскочилъ съ постели и принялся одѣваться въ худшее платье, впопыхахъ намѣреваясь бросить все и завербоваться въ Индію простымъ солдатомъ.
Сомнѣваюсь, было ли бы для меня ужаснѣе присутствіе привидѣнія въ моихъ уединенныхъ комнатахъ въ длинные вечера и длинныя ночи, когда вѣтеръ и дождь непрерывно ударялись въ окна. Привидѣніе нельзя было бы арестовать и повѣсить изъ-за меня, а мысль, что его могли арестовать и повѣсить, и боязнь, какъ бы этого не сдѣлали, — ужасно меня угнетали и мучили. Когда онъ не спалъ и не раскладывалъ какой-то пасьянсъ изъ собственной рваной колоды картъ, — онъ просилъ меня почитать ему:
— На иностранныхъ языкахъ, милый мальчикъ!
Въ то время, какъ я исполнялъ эту просьбу, онъ, не понимая ни одного слова, стоялъ у огня, слѣдя за мной съ видомъ человѣка, выставившаго какой-нибудь товаръ и гордящагося имъ; и сквозь разставленные пальцы руки, которою я закрывалъ себѣ лицо, я видѣлъ, какъ онъ молча призывалъ стулья и столы въ свидѣтели моей учености. Сказочный студентъ, преслѣдуемый уродцемъ, котораго онъ богохульно создалъ, не былъ несчастнѣе меня, преслѣдуемаго существомъ, создавшимъ меня; я чувствовалъ къ нему тѣмъ сильнѣйшее отвращеніе, чѣмъ больше онъ восхищался мною и чѣмъ любовнѣе относился ко мнѣ.
Судя по написанному мною, можно подумать, что все это длилось годъ. Оно длилось около пяти дней. Все время поджидая Герберта, я не смѣлъ выходить, кромѣ какъ въ сумерки, когда я водилъ Провиса гулять. Наконецъ, однажды вечеромъ, когда обѣдъ прошелъ, и я задремалъ, совсѣмъ выбившись изъ силъ, потому что ночи я проводилъ безпокойныя, и сонъ мой нарушался страшными видѣніями, — я былъ разбуженъ знакомыми шагами на лѣстницѣ. Провисъ, который тоже спалъ, вздрогнулъ отъ шума, произведеннаго мною, и въ тотъ же мигъ я увидѣлъ складной ножъ въ его рукахъ.
— Успокойтесь! это Гербертъ! — сказалъ я.
И Гербертъ вбѣжалъ, внеся съ собой свѣжій воздухъ, которымъ его пропитали шестьсотъ миль пути изъ Франціи.
— Гендель, дружище, какъ поживаешь, какъ поживаешь, какъ поживаешь? Мнѣ кажется, что мы уже годъ какъ не видѣлись! Да и право же, должно быть, такъ: ты очень похудѣлъ и поблѣднѣлъ, Гендель!.. Ахъ! прошу извинить!
Онъ пересталъ болтать и трясти мнѣ руку, при видѣ Провиса. Провисъ, пристально глядя на него, медленно укладывалъ ножъ въ карманъ, а изъ другого вынималъ какую-то вещь.
— Гербертъ, милый другъ, — сказалъ я, припирая обѣ двери, въ то время, какъ Гербертъ стоялъ и таращилъ глаза отъ удивленія, — произошло очень странное событіе. Вотъ это… гость ко мнѣ пріѣхалъ.
— Все въ порядкѣ, милый мальчикъ! — сказалъ Провисъ, выступая впередъ съ маленькой черной Библіей и обращаясь затѣмъ къ Герберту:
— Возьмите ее въ вашу правую руку. Богъ убей васъ на мѣстѣ, если вы нарушите клятву! Цѣлуйте Библію!
— Сдѣлай, какъ онъ хочетъ, — сказалъ я Герберту.
И Гербертъ, глядя на меня съ дружескимъ смущеніемъ и удивленіемъ, исполнилъ требуемое, и Провисъ немедленно пожалъ ему руку, говоря;
— Теперь вы связаны клятвой, помните это.
Трудно описать удивленіе и тревогу Герберта, когда я разсказалъ ему о Провисѣ и его тайнѣ. Гербертъ почувствовалъ къ нему такое же отвращеніе, какъ и я самъ, не смотря на то, что онъ такъ много сдѣлалъ для меня.
Мы сидѣли всѣ вмѣстѣ у камина, и не раньше полуночи удалось мнѣ увести его и водворить на его собственной квартирѣ.
Когда я заперъ дверь, выйдя отъ него, я вздохнулъ свободно въ первый разъ со времени его пріѣзда.
Гербертъ встрѣтилъ меня съ распростертыми объятіями, и я никогда еще до сихъ поръ не чувствовалъ такъ живо, какое счастіе имѣть друга. Когда онъ произнесъ нѣсколько словъ участія и успокоенія, мы сѣли обсудить вопросъ: что дѣлать?
— Что дѣлать? — сказалъ я Герберту, когда онъ усѣлся напротивъ меня на другомъ креслѣ.
— Мой бѣдный, милый Гендель, — отвѣчалъ онъ, опуская голову, — я слишкомъ озадаченъ, чтобы думать.
— Такъ и со мною было, Гербертъ, когда ударъ только что разразился. Но все же надо что-нибудь дѣлать. Онъ все мечтаетъ о новыхъ, разнообразныхъ расходахъ — лошадяхъ, экипажахъ и всякихъ тратахъ. Его надо какъ-нибудь удержать…
— Ты хочешь сказать, что не можешь принять его богатства?…
— Возможно ли иначе? — перебилъ я Герберта, — подумай о немъ! Взгляни на него!
Мы оба невольно вздрогнули.
