Блестящее одиночество полностью

«Ты чего?» — спросил мужик Светящегося, не дожидаясь, пока тот спросит первым. «А чего?» — испугался Фосфорический и даже окинул себя взглядом, все ли в порядке. «Отсвечиваешь, глаза слепит». У Светящегося в мозгу понимающе законтачило, и он скромно притух. «Так-то, а то из-за вас и по ночам в черных очках ходи, — сказал мужик, но очков не снял, даже наоборот, прислюнил дужку за ухом. — Слыхали мы про таких, слыхали, и до нас, до Малопиздова, слух дошел. Будто завелася на Москве порода такая, русские — не русские, мужики — не мужики, кто Большеухий, кто Задом Ходящий, кто какой, разные, но все Когтистые. Это у вас ген такой, что когти стальные внутрь растут, и обречены вы, говорят, их еженощно подпиливать». Ушастый и Фосфорический заулыбались и дружно закивали головами, в подтвержение выставляя свои когтистые лапы. «И будто, — продолжал мужик, внутрь себя содрогнувшись, — не рождены вы от бабы натуральным путем, а по-другому, иначе взрощены — кто из тухлых яиц, кто из личинок, а кто из сорных семян взошел, это уж как придется, смотря какие на вас потребности, так как каждый из вас только одно что-то умеет: тырить, лягаться, канючить — ну и так далее. Но есть и такие, что чуть не из трупьих клеток воссозданы, вроде как Перепончатые — аристократия, они самые из вас главные и бесполезные, ничего не умеют, но властью над вами кормятся. Но, как вы все вырастаете, роднит вас одно — силища в вас агромадная, нечеловеческая, все вам подвластно, вода ли, огонь…» — «Да ладно…» — застеснялся Фосфорический, ковыряя носком начищенного ботинка влажный песок. «Во брешут! Во люди! — взволновался Ушастый. — Да чтобы и вправду такая стать! А? Эх!» И он в сердцах заплюскал ушами.

Напоследок мужик сделал признание, что затем и в Москву приехал, чтоб на породу такую своими глазами взглянуть и, коли натура позволит, потомственно с ней породниться, став во главе новой нечеловеческой расы. Фосфорический обменялся с мужиком рукопожатием, поцарапав тому ладонь, и сдуру пообещал протекцию, хотя, ввиду незнакомства с процессом деторождения, гарантий не дал.

Разговор стоил Степану крови. Разыграл он его блестяще, перехватив инициативу и не дав тем двоим хорошенько опомниться. Ну а теперь рвалось в висках сердце, по спине, снизу вверх и обратно, проносились галопом мурашки. Именно так — это были они, те, которые его упустили, выйдя за минералкой, когда он вздремнул. Пиздодуев снял очки, стянул кожаные перчатки и вытер беретом потную рожу. Перевалился через борт лодки, отпечатав в песке лицо, и на нетвердых гибких ногах потрусил с берега прочь.

«Ничего, ничего, держись, сдюжим, — обратился к себе Степан, перелезая через кладбищенскую стену с намерением там схорониться. — Мы с тобой не таких видали. А эти-то — что? Выродки, нелюди, бред собачий». Оказавшись по другую сторону кирпичной стены, отделявшей живых от мертвых, Пиздодуев чуть-чуть отдышался. Огляделся, привыкая к тьме.

Картина медленно разъяснялась. Сквозь кроны деревьев начали пробиваться еле заметные вспышки звезд. Всплыл ошметок луны. Прошмыгнула и где-то в Замоскворечье упала комета. Прямо перед Степаном и дальше засерели кресты. Вытянув руки, он двинулся в глубь кладбища. Несмотря на сушь, почва была рыхлой и сыроватой, как будто здесь, в городе мертвых, царил свой, независимый от погод, вечный порядок. Степан проваливался в какие-то ямы, карабкался вверх по комьям земли, опять оступался, снова проваливался, вконец изнемог, нащупал холмик могилы и приник к нему горячим лицом. Земля отдавала плесенью и затхлым мхом. В ноздрях критически щекотало, и Пиздодуев, схватившись за нос, чтобы предотвратить предательский чих, наткнулся на фальшивые, щеткой, усы. И вот тогда он подумал о Сыркине, который этими вот усами спас ему жизнь, подумал с таким вдруг теплом и любовью, что брызнули слезы, и он, уткнувшись в землю лицом, зарыдал.

Сегодня, при последней их встрече, Сыркин сказал: «Тепехь вы, Степан, как амехиканский хазведчик, должны носить все чехное — очки, бехет и пехчатки. Я вам пхинес. И усы. Вот, пхимехьте, должны пхийтись впоху. Это кахдинально изменит вашу пхезенцию и настхоение и пхимихит вас с собой, что, повехьте, и есть хезон. Благодахя маскахаду вы сольетесь с толпой, выхвать вас из котохой будет весьма тхудным. И вы, мой молодой дхуг, сможете пехедвигаться, куда вам заблагохассудится». Как Мирон Миронович оказался прав! «Опытный шпион», — подумал Пиздодуев, вытирая рукавом слезы.